Цель – не продление жизни, а излечение. НМИЦ гематологии отметил своё столетие

Сто лет назад правительством молодого Советского государства было принято стратегическое решение о создании первого в мире Института переливания крови, который  затем был переименован в Центральный научно-исследовательский институт гематологии и переливания крови, Всесоюзный гематологический научный центр АМН СССР, а с 2017 г. носит название Национальный медицинский исследовательский центр гематологии Минздрава России. 

О пройденном пути, достижениях и перспективах мы беседуем с генеральным директором НМИЦ гематологии Минздрава России, членом-корреспондентом РАН, главным внештатным специалистом-гематологом Минздрава РФ Еленой ПАРОВИЧНИКОВОЙ.

На плечах гигантов

– Елена Николаевна, что стало причиной создания института? Какая задача изначально стояла перед новым учреждением?

– Представьте себе: 1926 г. Не так давно закончилась гражданская война, разруха, и встал вопрос о необходимости развития науки, формирования советской медицины. Это понимало и руководство страны, и организаторы здравоохранения. Поэтому в феврале
1926 г. был подписан указ о создании Института переливания крови.

А идея была, как всегда, очень вдохновляющая. Это продление молодости, здоровья, жизни.

Уже в июне 1926 г. появились первые пациенты, которым делали переливание крови. Через год открылось первое экспериментально-биологическое и экспериментально-клиническое отделение для пациентов с заболеваниями системы крови, а в 1928-м – хирургическое отделение, которому через два года будет 100 лет.

Важно подчеркнуть, что с самого начала закладывалось понимание, что это государственный научный институт переливания крови. То есть в нём должно быть не только гематологическое, терапевтическое, хирургическое направления, но и научные подразделения.

Первым руководителем стал разносторонне одарённый человек – врач, экономист, философ, политический деятель, учёный-естествоиспытатель, писатель – фантаст Александр Богданов. Поскольку уже было известно о наличии разных групп крови, а в английских госпиталях к тому времени умели переливать цельную кровь, он отправился для изучения вопроса в Лондон и даже привёз оттуда необходимое оборудование, понимая важность внедрения этого передового метода в отечественную науку и клиническую практику.

– Имена каких учёных и практиков остались навсегда в истории института?

– Здесь работали такие выдающиеся личности, как создатель советской хирургической школы, выдающийся хирург Сергей Спасокукоцкий; изобретатель первого в мире прибора искусственного кровообращения Сергей Брюхоненко; основатель отечественной реаниматологии Владимир Неговский; Андрей Багдасаров, который изобрёл новый метод консервирования крови («русский метод») и организовал лучшую в мире службу крови; Олег Гаврилов – выдающийся учёный, внёсший большой вклад в разработку проблем отечественной трансфузиологии, гематологии, регуляции агрегатного состояния крови, в том числе с использованием методов гравитационной хирургии. Его вклад в кардиологию настолько весом, что в Бакулевском центре стали проводиться «Гавриловские чтения». Это Владимир Городецкий, который ввёл понятие специализированной реаниматологии для пациентов с заболеваниями системы крови.

Таким образом, мы стали базой для создания целых научных направлений.

– Насколько я знаю, институту повезло и на руководителей. Про А.Богданова – энтузиаста и прекрасного организатора, мы уже упомянули. А ещё?

– Одним из основателей института стал академик АН СССР Александр Богомолец, который разработал методику консервации донорской крови, установил универсальный донорский характер первой группы.

Совершенно уникальной личностью был академик А.Багдасаров, который руководил институтом 30 лет.

Именно он вывел отечественную службу крови на первое место в мире. Мы войну-то выиграли благодаря этому: медицина смогла возвратить в строй 70% раненых. Для них настоящим спасением стала донорская кровь. Багдасаров первым в мире внедрил в широкую лечебную практику метод переливания консервированной крови.

За блестящую работу службы крови в целом и бесперебойное обеспечение фронта донорской кровью институт в 1944 г. получил первую высокую награду – орден Ленина.

А в 1976-м, в честь 50-летия, институт был удостоен ордена Трудового Красного Знамени. Тогда директором был Анатолий Киселёв, который в годы войны организовал первые в мире фронтовые передвижные станции переливания крови, а в мирное время занимался дальнейшим развитием службы крови, выведением её на международный уровень.

Благодаря академику Олегу Гаврилову, руководившему институтом почти 10 лет, сложилось новое направление в науке о крови – гемоагрегатология и хирургия крови. А Анатолий Федотенков одним из первых в СССР начал разработку проблемы консервирования тканей.

Блестящим учёным, гематологом, терапевтом и организатором здравоохранения был академик Андрей Воробьёв. Он не только дал классическое описание патогенеза лучевой болезни, но и создал единственную в мире комплексную систему биологической дозиметрии, что способствовало эффективности работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Он стоял у истоков современных представлений о системе кроветворения, выделил такое понятие как опухолевая прогрессия, описал новые формы лимфоидных опухолей.

За 10 лет, в течение которых центр возглавлял академик Валерий Савченко, в клиническую практику было внедрено программное лечение острых лейкозов, началось систематическое лечение острых лейкозов у беременных, прошли первые в России многоцентровые исследования.

Таким образом, каждый директор – это выдающийся специалист и невероятно мощная личность. Как сказал однажды Ньютон в своём письме, «мы можем видеть немного дальше только потому, что мы стоим на плечах гигантов».

– Прочитала, что Богданов умер в 1928 г. после 12-го обменного переливания крови. То есть он на себе испытывал возможности данной процедуры?

– Предполагают, что умер Богданов вследствие фатального гемолиза. Группу крови тогда тестировали, а резус-фактор был открыт чуть позже.

Видимо, ряд переливаний крови у него был от резус-положительных людей, что стало причиной сенсибилизации, а потом гемолиза, и, как следствие, развития почечной недостаточности. Есть воспоминания о том, настолько мужественно он уходил, до последней минуты фиксировал своё состояние.

Вообще в нашем институте многие вещи директора испытывали на себе. Когда искали возможности выхаживания пациентов после Чернобыльской аварии, выдающийся американский учёный, специалист в области лейкемии Роберт Питер Гейл привёз А.Воробьёву ещё незарегистрированный препарат – гранулоцитарный макрофагальный колониестимулирующий фактор. И они оба себе его ввели. Но, поскольку препарат ещё не до конца прошёл испытания на человеке, не была известна нужная дозировка, ввели себе какую-то сумасшедшую дозу. В результате развился один из характерных побочных эффектов – боли в костях, потому что резко увеличивалась активность кроветворной ткани. Появился тяжёлый гриппоподобный синдром с подъёмом температуры, с головными болями. Но главное: они увидели, что увеличивается число лейкоцитов! И потом для лечения людей, пострадавших от лучевой болезни, стали использовать этот ростовой фактор.

И мне с Валерием Григорьевичем довелось на себе испытывать некоторые свойства дендритных клеток. Тогда думали о возможности создания дендритно-клеточных вакцин для пациентов с острыми лейкозами путём выделения из крови бластных клеток и превращения их в дендритные (антигенпрезентирующие), чтобы потом их снова ввести пациенту с целью презентации опухолевых антигенов иммунным клеткам.  Дендритные клетки и в норме представляют различные антигены Т-клеткам иммунной системы.

Поскольку мы предполагали, что вакцина будет вводиться подкожно, нужно было проследить скорость миграции этих клеток.
У нас в те времена была возможность лучевой визуализации в лимфоузлах, где происходит контакт с Т-клетками, и мы помечали дендритные клетки небольшой радиоактивной меткой, вводили их подкожно и смотрели, как они перемещаются, двигаются. Они уже через 10 минут были в региональных лимфоузлах! А потом по лимфатическим сосудам побежали в селезёнку и т.д.

Таким образом, мы могли получить миелоидные дендритные клетки из бластных клеток пациентов и знали, как они в норме двигаются. Но не получили доказательств тому, что из них можно сделать вакцину, поскольку в дендритных клетках, полученных из опухолевых бластных, отсутствовали правильные механизмы презентации антигенов. 

– Какова современная структура центра?

– Хотя мы именуемся НМИЦ гематологии и вроде бы должны быть узкоспециализированным учреждением, на самом деле это крупный мультидисциплинарный медицинский центр, в котором работает целая команда врачей разных специальностей. Помимо гематологических, у нас есть хирургическое отделение, отделение ортопедии, работают свои акушеры-гинекологи, проктологи, сосудистые хирурги, стоматологи, кардиологи, офтальмолог; по несколько раз в неделю проводят приёмы дерматолог, отоларинголог. В центре работают ещё и невропатолог, психиатр, психологи. У нас собственная станция переливания крови, так как без адекватной трансфузионной поддержки гематологическая служба не может существовать.

Мы считаем, что оптимальной формой организации помощи гематологическим пациентам является работа на базе многопрофильных больниц, поскольку для выхаживания наших пациентов после лечения необходима, как говорится, вся медицина.

Донорство – призвание и потребность

– Вашу работу невозможно представить без огромного отряда людей, которые отдают кровь другим, доноров. Как законодательно регулируется эта деятельность и какие изменения в базовых документах ожидаются в этом году?

– Так получилось, что в службе крови присутствует распределение функций, например, оператором базы данных донорства крови и её компонентов является ФМБА России.

А мы, как служба главного трансфузиолога Минздрава России являемся специалистами, которые формируют проекты нормативно-правовых актов, регламентов, а также занимаемся вопросами рекрутинга доноров, присвоением звания «Почётный донор» и другими.

Сейчас идёт масштабное обновление нормативно-правовой базы по трансфузиологии, в том числе касающейся донорства крови и её компонентов. И этот процесс плановый, так как кроме того, что трансфузиология является одной из самых динамично развивающихся специальностей не только в отечественном здравоохранении, но и в мире. Например, в январе 2026 г. мы завершили переход на заготовку компонентов крови, лишённых лейкоцитов и эритроцитсодержащих компонентов крови во взвешивающем растворе, что ещё больше увеличило безопасность клинического использования донорской крови. С 1 января 2027 г. в силу вступает новый приказ Минздрава России «Об утверждении порядка прохождения донорами медицинского обследования, перечня медицинских противопоказаний (временных и постоянных) для сдачи крови и (или) её компонентов и сроков отвода, которому подлежит лицо при наличии временных медицинских противопоказаний, от донорства крови и (или) её компонентов», ключевой особенностью документа является новая система систематизации отводов доноров по МКБ 10, которая позволит избежать встречающихся перегибов на местах в отношении определения медицинских противопоказаний к донорству крови и её компонентов.

У нас с 2015 г. не было ни одного случая заражения гемотрансмиссивной инфекцией. Это результат не только совершенствования медицинского обследования доноров, но и работы с ними, привлечения доноров не из так называемого рискового контингента, за счёт перехода полностью на безвозмездное донорство. Ведь донорство – это сознательный акт, в него должны быть вовлечены благополучные люди с хорошим образованием, с хорошей работой, имеющие семьи, детей; с определённым жизненным опытом. То есть те, кто полностью осознаёт свою степень ответственности.

Мы подсчитали, что каждый наш донор в среднем 4 раза в 2025 г. сдал кровь в нашем центре. Регулярно сдающие кровь
доноры – удивительные люди, у многих из них более 100 донаций. И ведь не в деньгах дело, донации в центре осуществляются на безвозмездной основе: стремление помогать другим стало их призванием, одним из смыслов жизни. 

У нас есть служба рекрутинга доноров крови и костного мозга. Работают там либо доноры, либо те, кто раньше были нашими пациентами. Наверно поэтому их слова звучат убедительно, а проведение ими многочисленных спортивных, культурных и образовательных мероприятий всегда находит поддержку среди доноров. 

– Как развивается донорство костного мозга? В каких случаях оно востребовано? И расширяется ли регистр таких доноров?

– Как я уже отметила, в данном случае оператором федерального регистра доноров костного мозга является ФМБА. Регистр работает с 2022 г. и в нём сегодня более 500 тыс. человек. В нашем собственном регистре сейчас более 35 тыс. потенциальных доноров, протипированных по высокому разрешению.

Через два года после трансплантации донор и реципиент могут встретиться. Такие встречи проходят регулярно, и это всегда очень трогательные истории. При этом многие наши пациенты, вернувшись к нормальной жизни после трансплантации, участвуют в мероприятиях по развитию донорства костного мозга по всей
стране.

– Достаточно ли таких доноров, чтобы закрыть потребности в подобном методе лечения?

– Фактически сейчас в Федеральном регистре можно примерно для 80-90% пациентов найти хотя бы одного потенциально совместимого донора. Полностью совместимых – 50%. Но в любом случае, хотя бы одного частично совместимого донора мы уже находим для
подавляющего большинства пациентов. 

С трансплантацией сложнее. Вопрос даже не только в том, чтобы найти потенциального донора. Трансплантация у взрослых пациентов с заболеваниями системы крови редко выполняется на первом этапе лечения, наверное, только при апластической анемии у молодых пациентов. Всем остальным необходимо пройти комплексное лечение, связанное с высоким риском инфекционных и геморрагических осложнений. Здесь важно не упустить время, заболевание зачастую развивается стремительно, вот почему необходимо иметь хорошо отлаженную гематологическую службу в каждом регионе. Пациент должен быть адекватно пролеченным и готовым приехать в трансплантационный центр. Все последние года в нашей стране, как и во всем мире отмечается увеличение числа пациентов, которым показано выполнение трансплантации. Это закономерно, учитывая показания и эффективность этого метода лечения. Для повышения доступности лечения мы сейчас работаем над тем, чтобы аутологичная трансплантация осуществлялась бы непосредственно в самих гематологических отделениях. Это позволит осуществлять лечение большему числу пациентов.

В крупных российских городах, областных центрах нужно, чтобы появился опыт выполнения аутологичной трансплантации, после чего уже можно будет заниматься аллогенной. Это обязательно должно быть в регионах, потому что только федеральные центры не справятся. Потребность есть, и Министерство здравоохранения России знает, что она несколько превышает наши возможности. Финансирование ежегодно возрастает, но к этой работе пока не готовы сами медицинские организации.

Поэтому сейчас федеральные учреждения берут на себя 70-80% объёма всех трансплантаций гемопоэтических стволовых клеток.

– Не готовы технологически, или методологически, или кадрово, или психологически?

– Всё вместе. Слабая организация инфраструктуры гематологической службы – мало специалистов, реанимационных отделений, современной «быстрой» микробиологии, цитогенетики, «молекулярки», да и с кадрами тоже проблема.  Наш НМИЦ постоянно работает с регионами, и сделано уже немало: за 5 лет на 60% увеличилось
количество центров, которые делают аутологичную трансплантацию. С аллогенной, к сожалению, сложнее – центров стало только на четверть больше. 

– Мне кажется, непросто переломить и сознание пациентов по поводу необходимости трансплантации.

– Да, определённая настороженность есть. Но методики себя зарекомендовали как эффективные, на протяжении десятков лет мы видим позитивную динамику. Это – лучший аргумент. К тому же, есть понимание на государственном уровне, количество квот для пациентов на трансплантацию увеличивается.

Терапия меняется на глазах

– Когда и в связи с чем кардинально изменилась картина заболеваемости и лечения заболеваний крови? Какие новейшие терапевтические методы недавно появились в работе НМИЦ, и в чём их отличие от предыдущего?

– Понятно, что лейкозами болели всегда. И множественной миеломой, и лимфомами. Сейчас заболеваемость несколько подрастает: как вследствие улучшения диагностики, так и изменения окружающей среды, усиления воздействия вредных факторов и т.д. Но в целом показатели заболеваемости более-менее стабильные.

А вот распространённость существенно выросла (на 20-25%), но это хорошо – она выросла за счёт эффективности лечения.  Терапевтический арсенал начал меняться примерно с 1960-х гг. Сначала появилась химиотерапия, которая на первых порах давала возможность некоторым пациентам прожить чуть дольше, а далее и выздороветь от лейкоза. В 1970-
1980-е гг. от лейкемии, острых лейкозов, хронического миелолейкоза, множественной миеломы – вообще от всех опухолевых заболеваний системы крови выздоравливало не более 5% пациентов, и то благодаря использованию аллогенной трансплантации гемопоэтических стволовых
клеток.

Когда я пришла в гематологию, мы вылечивали 20% больных острыми лейкозами. Сегодня у нас совершенно иные показатели.

Конечно, всё изменила высокодозная химиотерапия. А потом появились препараты, которые мы называем таргетными, воздействующими на определённые ключевые механизмы патогенеза. Затем появились новые лекарственные препараты, моноклональные антитела, тирозинкиназные ингибиторы, ростовые факторы.  Их стали добавлять к химиотерапии. В конце 1990-х и начале 2000-х гг. появилась иммунотерапия.

При острых миелоидных лейкозах мы трансплантируем половину пациентов, а среди тех, кого мы пролечили, выздоравливают 60%. Продолжительность жизни многих пациентов с хроническими лейкозами вообще сопоставима с жизнью в популяции. Проблемными остаются пациенты с острыми лейкозами более пожилого возраста.

Надо помнить, что в 1970-е гг. от множественной миеломы никто не выздоравливал, а продолжительность жизни в 1990-2000-е гг. имела медиану 3 года. Сейчас же (как и при хроническом лимфолейкозе) мы можем говорить о выздоровлении.

Исключительно много дала аллогенная трансплантация. При острых миелоидных лейкозах мы трансплантируем половину пациентов, а среди тех, кого мы пролечили, выздоравливают 60%. Потому что после трансплантации гемопоэтических стволовых клеток остаточную популяцию опухолевых клеток берёт под контроль иммунная система донора, от которого был трансплантирован костный мозг. Отсюда выросла клеточная терапия, когда Т-клетки пациента модифицируют, обучают и возвращают в организм (CAR-T-клеточная терапия).

Но, очевидно, терапия опухолевых заболеваний системы крови должна быть комплексной. Нет единственной таблетки, которая может все излечить. Особенно это касается острых лейкозов. Но и при хроническом лимфолейкозе существует целый перечень эффективных препаратов. При хроническом миелолейкозе предусмотрено таргетное воздействие и также используется ряд препаратов, которые нужно менять в зависимости от определённого спектра осложнений, переносимости, мутаций. При какой-то мутации один препарат работает, при какой-то – другой.

То есть в гематологии сейчас главная цель не продление жизни, а излечение. 

– Как удалось всего за полтора года создать новый уникальный препарат, успешно заменивший импортный? Каковы результаты его клинических исследований?

– Ещё в 2017 г. по инициативе В.Савченко создана лаборатория трансплантационной иммунологии, одной из задач которой была разработка CAR-T-клеточного препарата. Но потом отвлеклись на другие проекты, в частности, во время пандемии COVID-19 создали собственную тест-систему, имевшую большой спрос.

А затем возникла ситуация, когда лаборатория осталась без руководителя и без возможности приобретения оборудования. Но вера в успех горы сдвигает. Лабораторию возглавила ученица известного иммунолога, академика Сергея Недоспасова Аполлинария Боголюбова-Кузнецова.

К тому времени мы уже имели представление об этой технологии лечения лимфобластных лейкозов и лимфом, так как она успешно внедрялась в центре им. Дмитрия Рогачёва и благодаря которой помощь больным детям была очень эффективной. Мы хотели делать то же, но для взрослых. И даже приборы были куплены. Но в какой-то момент оказалось, что это оборудование мы использовать не можем, поскольку компания перестала работать в России.

Таким образом, нам нужно было с нуля выстроить всю технологическую цепочку. Аполлинария собрала команду молодых учёных, перед которыми была поставлена задача: выйти к продукту за короткий срок. В 2023 г. препарат был введён первому больному. Мы не намечали конкретные даты, но в итоге получилось – к юбилею института.

Получили из Минздрава России государственное задание на клинические исследования и фактически за один год набрали необходимое число пациентов, хотя здесь тоже были свои сложности. В результате препарат показал эффективность, которая, судя по публикациям в зарубежной прессе, полностью соответствует импортным аналогам.  На данный момент клиническое исследование завершено, подан отчёт в Минздрав, сейчас работаем с регулятором для получения регистрационного удостоверения. Это позволит применять препарат в других медицинских центрах.

– В каких цифрах оценивается стоимость такого лечения?

– Оно заложено в программу госгарантий. То есть будет для пациентов бесплатным.

– Слышала про вашу концепцию «спасения двух жизней». Что это и как долго практикуется в центре?

– До сих пор многие акушеры-гинекологи считают, что если женщина имеет онкогематологическое заболевание, особенно, острый лейкоз, то беременность надо прерывать независимо от срока. И во многих регионах это большая проблема. Мы начали бороться с этим предубеждением 35 лет назад. В 1991 г. к нам поступила молодая женщина с лейкемией. В.Савченко, на тот момент заведовавший отделением лейкемии, сказал: давайте лечить! Что мы теряем? У мамы по тем временам прогнозы были так себе, требовалось немедленное начало химиотерапии, плюс рассчитывали на то, что у плода была барьерная защита – плацента.

Сначала боялись, использовали препараты в невысоких дозах, курсы сниженной интенсивности. После первого курса получили умеренный ответ, но без полного эффекта. Но при этом – никаких особых осложнений не было. Всё нормально, ребёнок развивается. И уже на 26-27-й неделях мы провели классический стандартный курс «7 + 3». Ребёнок это выдержал, а у женщины была достигнута полная ремиссия. Мы провели ещё один курс, после чего она доносила до нормальных сроков и родила. Навсегда запомнила
имя этого мальчика: Андрюша Жирков.

И с тех пор стало ясно: если мы прерываем беременность на ранних сроках, в 8 недель, это одно. А когда плацента сформирована, ничего не нужно бояться. Произнесённая в 1990-м году фраза: «что мы теряем?» стала залогом спасения и матери, и ребёнка. И она работает безотказно. Данная концепция спасения двух жизней была перенесена с острых лейкозов на лимфомы и другие тяжёлые заболевания системы крови.

– В 1944 г. институт получил орден Ленина, в 1976 г. орден Трудового Красного Знамени. Чем отмечен нынешний юбилей и что бы вы назвали главным итогом столетней деятельности?

– В 2025 г. к нашему 100-летию институт получил орден Пирогова – высшую медицинскую награду нашей страны. Мы единственное медицинское учреждение в стране, у которого есть три награды высшего уровня.

Главное – то, что служба крови, имеющая столетнюю историю, продолжает эффективно работать, обеспечивая безопасность страны. Я вообще считаю, что гематологическая служба – это локомотив всей внутренней медицины. Ведь что дала гематология медицине? Знание о трансплантации стволовых гемопоэтических клеток, о ростовых факторах, стимулирующих кроветворение. Моноклональные антитела сейчас используются не только в гематологии, но и в ревматологии, иммунологии. Гематология дала медицине таргетные тирозинкиназные ингибиторы, биспецифические антитела. С ней связаны практически все передовые открытия в медицине, поскольку это очень удобная модель для исследования. Кровь и костный мозг легко мониторировать в динамике, легко получать материал для исследования.

Сейчас гематология способствует новым открытиям, например, в кардиологии, в эндокринологии, в ревматологии. Например, в последнее время стало известно, что свойственное возрасту клональное кроветворение, которое характеризуется мутациями, схожими с таковыми при опухолевых заболеваниях системы крови, увеличивает риск сердечно-сосудистых заболеваний как минимум в два раза. Сахарный диабет, все сердечно-сосудистые проблемы ассоциированы с изменениями, которые происходят в системе кроветворения.

Вообще-то мы ещё в 2000-х гг. пытались с кардиологами исследовать возможности лечения сердечно-сосудистых проблем (сердечной недостаточности, атеросклероза) с помощью небольших доз цитостатических препаратов. Тогда кардиологи усомнились в успехе. А у нас была концепция, что малые дозы цитостатиков убирают компонент воспаления, лейкоцитарную активность. И вот сейчас мы опять возвращаемся к этой теме, но уже на молекулярном уровне, так как доказано их воздействие на кроветворную систему, на активность выброса интерлейкинов, TNF, что может изменять течение сердечно-сосудистых заболеваний.

Примерно та же история со старением. Существует теория, что это биологическое изменение кроветворной ткани, которое характеризуется изменением профиля экспрессии ряда генов в кроветворной ткани, в лимфоидной системе, баланса Т- и В-клеток. Это биологически предопределено. Соответственно, меняется профиль экспрессии цитокинов, белков. Иными словами, механизмы репарации ДНК снижаются, а вот экспрессия генов, которые ответственны за воспаление (интерлейкины 1, 6, 17 и так далее, TNF) увеличивается. И уже начались попытки лекарственного воздействия на данный процесс.

– То есть каким-то образом можно повлиять на механизмы старения? Или это пока ещё предположения?

– Идёт поиск путей в этом направлении.  Потому что воспалительные процессы и старение очень взаимосвязаны.

Ведь что мы понимаем под воспалением? Отёк, покраснение, боль, температура. А на самом деле – это изменение профиля определённых белков, вовлечённых в физиологические и патофизиологические процессы, поскольку лейкоциты, равно как и эритроциты, и тромбоциты – непосредственные участники всех процессов жизнедеятельности. Кровь – и транспортная система, и система энергообеспечения, и участник всех процессов воспаления и репарации.

– Однажды вы в частной беседе перечисляли, какие основные качества должны быть у гематолога. Мне кажется, это интересно будет узнать и нашим читателям.

– С удовольствием повторю. Во-первых, порядочность. То есть: не подвести, не солгать, чувствовать локоть другого человека, коллеги, готовность помочь, быть открытым в своих действиях. А главное – понимать степень ответственности, которая лежит перед гематологом. Мы ведь, как в сказках, оперируем «живой» и «мёртвой» водой. У каждого решения цена – это жизнь.

Второе (не удивляйтесь) – чувство юмора. Именно оно определяет интеллект человека. Это ирония, умение не задаваться, критически относиться к проблемам, выбираться из сложных ситуаций, наблюдая их словно со стороны, а это даёт возможность более глубокого анализа. Это умение видеть в плохом хорошее, без чего в нашей работе очень непросто. Поэтому столь важно чувство юмора в коллективе, это очень сдруживает, сплачивает.

Третье – знание языков. Оно расширяет границы общения, даёт возможность видеть больше, шире, дальше. И, конечно же, начитанность. Я всё время на обходе спрашиваю, кто что читал. Мы с коллегами даже составили список из десяти книг, которые хотелось бы порекомендовать молодым докторам к прочтению. Врач должен много знать из различных областей жизни и сфер деятельности, уметь работать с любым человеком, независимо от его характера и социального статуса.

Четвёртый пункт. Профессионализм, которому мы учим у нас в центре.

И что ещё хотелось бы отметить. Не очень понимаю, когда, пытаясь похвалить врачей, называют их героями. Это же наша работа.
В работе гематологов не должно быть подвигов. Потому что в моём понимании подвиг – это плохо организованная работа. Да, бывают форс-мажоры. Но в целом работа должна проходить в штатном режиме. Штатно – хорошо. Для нас это норма.

Беседу вела Алёна ЖУКОВА,

обозреватель «МГ».