Сын своего отца. Медицинский центр им. Р.П.Аскерханова продолжает развиваться и помогать жителям Дагестана

В 2002 г. в Махачкале открыт частный многопрофильный медицинский центр, носящий имя члена-корреспондента АМН СССР Рашида Аскерханова. Его возглавляет сын Рашида Пашаевича Гамид Аскерханов – депутат Государственной Думы РФ второго созыва, депутат народного собрания РД шестого созыва, заведующий кафедрой госпитальной хирургии ДГМУ, сердечно-сосудистый хирург, профессор. Перед входом в центр среди цветущих роз стоит бюст Р.Аскерханова, за которым расположен фонтан. В клинике два корпуса на 80 коек. Имеются четыре операционные, палата интенсивной терапии, отделение реанимации на четыре койки, КТ и МРТ. Завершается строительство восьми-этажного детского корпуса с вертолётной площадкой на крыше. Это единственное такое здание на Северном Кавказе. Обозреватель «МГ» Болеслав ЛИХТЕРМАН встретился с профессором Гамидом АСКЕРХАНОВЫМ в просторном рабочем кабинете, где над письменным столом висит большой чёрно-белый снимок его отца в операционной. Накануне Медицинский центр им. Р.П.Аскерханова посетили с экскурсией иногородние участники Всероссийской конференции «Инновационные технологии в хирургии», посвящённой 105-летию со дня рождения Рашида Пашаевича.

– Гамид Рашидович, оправдала ли ваша ожидания прошедшая конференция?

– Во-первых, это седьмая конференция, посвящённая юбилею Рашида Пашаевича, и я её провожу каждые пять лет. Единственный раз она не состоялась в 2020 г., когда был ковид. Но что удивительно, хотя прошло уже много времени со дня смерти отца и совсем мало осталось людей, которые его знали, интерес к его наследию сохранился и даже приумножился. Многие о нём слышали, читали его монографии, особенно по болезням вен. Председатель Российского общества хирургов академик Виктор Савельев на Всероссийском съезде хирургов назвал его патриархом мировой флебологии, потому что Р.Аскерханов не только лечил заболевания вен, но и пытался раскрыть их этиологию и патогенез. Он предложил множество классификаций варикозной болезни и тромбофлебита. В связи с этим хирурги, особенно сердечно-сосудистые, безусловно, знали его имя. Они приехали на эту конференцию, чтобы показать свои достижения в этой сфере. Поэтому и тематика конференции была разделена как бы на две части. Первый день – это сердечно-сосудистая хирургия, а второй день – эндоскопическая, малоинвазивная, которая сегодня бурно развивается. Дело в том, что «открытых» хирургов (которые оперируют скальпелем) становится всё меньше и меньше. Сейчас большинство заболеваний брюшной и грудной полости оперируется при помощи эндоскопической техники, это лапаро- и торакоскопия. Может, какие-то отдельные срочные операции ещё производятся открыто, но их количество с каждым годом уменьшается.

Как показала конференция, даже такую сложную патологию, как поражение аорты, уже начали оперировать эндоскопически или эндоваскулярно. Даже представить трудно, как можно без открытой операции накладывать швы и контролировать кровотечение, но сегодня это всё уже делается. Эндоскопические операции, помимо малоинвазивности, позволяют осуществлять доступ к сосудам намного проще, чем при открытом вмешательстве потому что, во-первых, эндоскоп можно провести куда надо через маленькие отверстия, и камера переносит изображение на монитор. А если это открытая операция, то ты в глубине раны мало что видишь. Во-вторых, при обычном доступе твоя рука должна зайти в брюшную или грудную полость, чтобы наложить шов. Теперь этого делать не нужно, потому что инструмент тоненький, он может изгибаться, и это всё делается в намного меньшем пространстве, чем при открытой операции.

Кроме этого, происходит внедрение в хирургию робота Da Vinci и его аналогов, которые сегодня имеются во всех крупных больницах России. Конечно, они дорогие, стоят более 100 млн. руб., насколько я знаю, т.е. примерно как магнитно-резонансный томограф. Но это уже более сложная система. Если при обычной лапароскопической методике у тебя две руки и, соответственно, ещё может быть ассистент, то здесь один человек управляет 4-5 руками робота. Это всё делается абсолютно синхронно. Руки не дрожат, как у человека. Робот не делает лишних движений, всё рассчитано до миллиметра, и это, безусловно, улучшает качество операции. И, самое главное, руки робота проникают в самые удалённые места, где очень неудобно было бы оперировать «открытому» хирургу. Это, прежде всего, операции на предстательной железе и других органах малого таза, операции в забрюшинном пространстве.

– А в вашей клинике робот уже есть?

– Мне постоянно предлагают его приобрести, но дело в том, что себестоимость операции на роботе составляет круглую сумму. Особенно расходники стоят достаточно дорого, и, соответственно, пациенту платить свои деньги очень тяжело. Нужно, чтобы были квоты.
К сожалению, всё идёт государственным медицинским учреждениям, а частным остаются крохи. Поэтому окупить робота, если его возьмёт частная клиника, за счёт денег пациентов абсолютно невозможно. А за счёт квот возможно, если они есть. Одним словом, невыгодно сегодня частным клиникам покупать этот аппарат.

– На конференции была оживлённая дискуссия об эндоваскулярных вмешательствах. Академик РАН Юрий Белов заявил, что увлечение стентированием коронарных сосудов преследует чисто коммерческие цели. Насколько вы согласны с таким мнением?

– Это технология, которая спасает жизни. И потом, она малотравматична. У человека, который получил инфаркт или находится в прединфарктном состоянии, бывает низкое артериальное давление, сахарный диабет и другие сопутствующие заболевания. Он может быть только стентирован, и это делается без наркоза – ему только пунктируют сосуд. Поэтому эта технология, если поражены один или два коронарных сосуда, безусловно, огромное благо. Конечно, встречаются хирурги, которые ставят стенты для того, чтобы сказать пациенту: «Вот я тебя спас, давай оплачивай мои услуги», хотя показания натянуты, а сужение сосуда не такое опасное. Но в целом эти операции спасают огромное количество людей.

Что касается плановых стентирований, то здесь, безусловно, есть определённые ограничения. Если, допустим, надо поставить 5 стентов, то это очень много. Легче прооперировать пациента, наложив ему 2-3 аортокоронарных шунта (АКШ), и он 10 лет будет в нормальном состоянии.
И самое главное, что после этого сохраняется возможность стентирования. Дело в том, что при стентировании диаметр даже расширенного участка сосуда всё равно меньше нормального. Если оно повторно делается, то, естественно, не имеет смысла. А наложение шунта, минуя суженный участок, даёт возможность полноценного восстановления кровоснабжения сердца.

– В вашей клинике что преобладает – шунтирование или стентирование?

– У нас это всё решается совместно с рентгенэндоваскулярными хирургами после коронарографии. Если у человека один-два суженных участка, то лучше, конечно, ему сделать стентирование и закрыть проблему, но, если имеются стенозы более двух артерий, тогда можно делать только аортокоронарное шунтирование.

– А для центра и вашей работы эта конференция какие-то последствия будет иметь?

– Конечно. Нужно приглашать корифеев, чтобы они задали какой-то тон. Это очень важный момент. Потом идут профессора, которые нарабатывают самые высокие технологии, внедряют их в наше здравоохранение. Следующая волна – то, что делается уже на местах. И вот в таком плане идёт обмен опытом. Мы договорились о подготовке наших специалистов на рабочих местах и в ординатуре в ведущих хирургических центрах страны, чтобы потом люди возвращались и внедряли здесь последние технологии. Оперировать на сердце мы в Дагестане начали первыми.

– Сколько в год делается в вашем центре операций?

– До 100 вмешательств на открытом сердце (АКШ), около 120 – на сонных артериях (в основном, каротидная эндартерэктомия), 250 эндоваскулярных стентирований коронарных сосудов, около 150 эндоскопических нейрохирургических вмешательств по поводу межпозвонковых грыж и стенозов позвоночного канала. После эндоскопической дискэктомии, которая длится 40 минут, пациент на следующий день уже ходит, а ещё через день выписывается. В отделении офтальмологии делают операции на сетчатке, при глаукоме, замену хрусталика и т.д. Мы также занимаемся косметической хирургией: уменьшением или увеличением груди, убираем обвислый живот и т.д.

– Много таких?

– Около 30-40 операций в год. Затем бариатрические операции, тоже где-то 70-80 вмешательств.

– Проводятся ли они по ВМП?

– Дело в том, что квоты в основном дают государственным больницам, чтобы поддержать там зарплаты врачей. Это политика. Ещё хочу сказать, что мы не экономим на лекарствах и на расходниках. Стараемся все оборудование включить в сервисное обслуживание на случай поломки, меняем аппараты каждые 5 лет.

– Включая КТ?

– Нет. Моему КТ 10 лет. Я его поменял бы, но сейчас очень нехорошее время делать закупки из-за того, что проценты по кредиту очень высокие. Невыгодно 20% платить за кредит на покупку нового аппарата. А в частной клинике не бывает много денег. Думаю, что в следующем году этот вопрос поднимется.

– Именем Р.Аскерханова названо Дагестанское общество хирургов. Почему вы дали центру имя своего отца?

– Дело в том, что у отца была мечта создать в Дагестане филиал Института хирургии им. А.В.Вишневского, и тогда даже достигли договорённости. Но когда этот вопрос должен был решаться, приехал министр здравоохранения СССР Борис Петровский. Он здесь встретился с нашим партийным руководством, и ему сказали: «У нас высокая рождаемость и большая детская смертность; нам нужна не хирургия, а акушерство и гинекология». И они приняли решение создать перинатальный центр в Центральной республиканской больнице. Республиканскую собственность надо было передать на федеральный уровень, и в этом тоже заключалась проблема. Потом я уже предпринял такую попытку, но она тоже не увенчалась успехом. И тогда, в 1990-е гг., начал строить этот центр, воплощая в жизнь идеи моего отца.

– Какие идеи?

– Отец был общим хирургом, он оперировал на лёгких, органах брюшной полости, артериях, венах, аорте, от его кафедры отпочковались урология, нейрохирургия, ортопедия и травматология. Соответственно круг его интересов был достаточно большой. Отец для меня всё, он мне снится каждый месяц до сих пор.

– В каком контексте?

– Обычно в бытовом: снятся какие-то эпизоды моей жизни, где он мне что-то рассказывает, ругает или хвалит. Отец меня очень сильно любил:
я был младший сын, а старший умер от разрыва артериальной аневризмы головного мозга, когда оканчивал ординатуру по хирургии. Для отца это был сильный удар. Он, конечно, воспитывал меня в жёстких условиях, контролировал мою жизнь, учёбу и в дальнейшем становление как врача. Я окончил клиническую ординатуру на его кафедре, потом он меня отправил в аспирантуру в Ростов-на-Дону, к своему другу члену-корреспонденту АМН СССР Петру Коваленко. Через полтора года я принёс П.Коваленко диссертацию. Он говорит: «У тебя ещё полтора года, ты куда спешишь? Давай ещё один эксперимент сделаем, вот это и это нужно добавить». А я к тому времени уже был женатый, машина стояла дома в гараже, которую отец мне в Ростов не отдал. Ну, я быстро всё добавил, сделал эксперимент в течение месяца и снова к нему пришёл. Отец меня торопил, а я отвечал, что П.Коваленко меня тормозит, говорит, что я должен стать не только кандидатом наук, но ещё хорошим доктором и преподавателем. Я поступил в аспирантуру в 1984 г., а уже в 1985-м защитился.

– У вас при поступлении уже был набран материал?

– Да. Когда я был в ординатуре, отец мне дал тему по тромбофлебитам поверхностных вен, по которой я делал эксперименты на собаках. Досрочно защитившись, я вернулся в Махачкалу.

– Ваша докторская по тромбофлебитам глубоких вен была, конечно, защищена после смерти отца?

– Отец умер в 1987-м. Умирая, он мне сказал: «Поезжай к В.Савельеву, скажи, что ты мой сын. Он всё поймёт». Я поехал в Москву к академику Савельеву, он на меня посмотрел и сказал: «Конечно, Рашид мой близкий друг, но я вас, дагестанцев, знаю. Знаю, сколько копеек вы стоите». Короче, направил меня к своему профессору Евгению Яблокову, он потом стал членом-корреспондентом РАМН.

– Почему вы не остались в Москве? Вы могли бы там, наверное, карьеру сделать

– Мне даже предлагали быть директором больницы «Газпрома». Ну, потом завертелось, закрутилось, и я всё-таки вернулся домой. И не жалею об этом. К тому времени начал строить здесь медицинский центр. Я был тогда в комитете по охране здоровья Государственной Думы, и единственный раз за всю историю она выделила из федерального бюджета около 25 млн руб. на строительство частной клиники открытому акционерному обществу «Медицинский центр им. Р.П.Аскерханова». Надо было на федеральном уровне показать, что все виды собственности равны. Тогда уже выработали механизм, что если частная клиника получает деньги, то я делаю эмиссию акций на ту сумму, которую дал федеральный бюджет. Когда эти 25 млн пришли, я сделал эмиссию, а потом свои деньги вкладывал, находил друзей, спонсоров. У меня аптеки были в то время, которые приносили хороший доход. Я его отправлял на погашение акций, чтобы у государства не было контрольного пакета.

– Говорят, что очень трудно конкурировать частным клиникам с государственными, потому что тарифы (за отопление, электричество, аренду и т.д.) для частных клиник намного выше.

– Я плачу только за свет 850 тыс. руб. в месяц, а за прошлый год заплатил 34 млн руб. налогов. Дело в том, что у нас многоканальное финансирование. У меня есть договора по ДМС с дюжиной компаний, таких как «Газпром», «Согаз», «Лукойл» и т.д. Много больных лечится по договорам от предприятий, которые платят за своих сотрудников. Самую большую прибыль приносит лечение через кассу. Тарифы ОМС на операции на сердце низкие, делаю их чисто для престижа. А вот операции на позвоночнике – это Клондайк, там намного больше прибыль. В среднем она составляет 30-35% от тарифа ОМС. Но если, не дай Бог, какое-то будет осложнение (даже небольшое, казалось бы, расхождение швов или пневмония), и больной останется в клинике дольше положенного, то фактически он эту прибыль, а может быть даже прибыль от предыдущей операции, «съедает».

– А перевести его в государственную клинику нельзя?

– Это некрасиво. Если, допустим, у пациента развилась острая почечная недостаточность, мы отправляем его в Центральную республиканскую больницу, потому что у нас нет гемодиализа. У меня с главным врачом этой больницы очень хорошие отношения, они не откажут, естественно, но могут за спиной сказать: «Корчат из себя крупную клинику, а сами к нам больных переводят».

– Каков в целом бюджет вашей клиники?

– От 300 до 350 млн руб., включая расходы и прибыль. Сейчас в Дагестане 650 частных клиник, из них около 300 зарегистрированы в ОМС и получают по ОМС какие-то деньги. Когда их было мало,
я получал больше, а теперь, соответственно, меньше. Фонд ОМС мне в этом году перечислил 67 млн., что составляет пятую часть бюджета.
А всё остальное я сам зарабатываю.

– То есть вы успешный бизнесмен?

– Я работаю на качество, на престиж. Чтобы было всё красиво, чтобы было на уровне, чтобы пациент был доволен. А деньги сами приходят. Мог бы больше заработать, но меня мучила бы совесть. Я же сын своего отца. Отец был коммунистом, он правильный человек. И потом, ну как сказать, у меня всё есть: квартира в Москве, дом в Махачкале, дача, машины,
а больше мне ничего не надо. Я не собираюсь покупать яхту или вертолёт. Сейчас внуки подрастают, и что-то в них вкладывать мне тоже денег хватает. А вся прибыль, которую здесь получаю, уходит на строительство детского корпуса. Я же ни одной копейки не взял ни у кого, ни кредитов, ни инвестиций.

– Как вам удаётся сочетать руководство центром и заведование кафедрой госпитальной хирургии ДГМУ?

– Я в 35 лет защитил докторскую и стал сразу заведующим папиной кафедрой. Всё отработано. Провожу в 8 часов утреннюю конференцию в Центральной республиканской больнице, в том корпусе, где работал отец. Там же стоит ему памятник, большой, пятиметровый.

– Это вы его установили?

– Государство постановило, а я установил. После утренней конференции делаю обходы в реанимации, потом занимаюсь лекциями, студентами, наукой, подготовкой кадров, оперирую. После обеда приезжаю сюда и здесь до вечера работаю. И так каждый день. Утром встаю в 5.40, делаю зарядку, а домой прихожу к 6-7 вечера.

– В вашем центре работает 250 человек, в том числе
60 врачей. Как вы подбираете кадры?

– Если человек ничего не умеет, но у него всё нормально с головой, я его отправляю учиться в Москву – в ординатуру, аспирантуру или на рабочее место. Он учится, а потом здесь работает. Самое главное: когда ты его научишь всему, он приносит прибыль. Лишь бы он не уехал от тебя, не ушёл. Механизмов его удержания нет, кроме зарплаты.

– Кстати, какие зарплаты у врачей в вашем центре?

– У нас средняя зарплата врачей от 80 до 120 тыс. руб., но оперирующие хирургии получают намного больше. Медсёстры зарабатывают 50-60 тыс. Я принимаю на работу ребят, которые уезжают в Москву, становятся там хорошими специалистами, а потом возвращаются домой, потому что здесь, например, старые родители. Очень важно, чтобы этим специалистам создавались хорошие условия. Когда ко мне кто-то приходит, я ему задаю первый вопрос: «А что ты умеешь делать лучше, чем делают твои коллеги в Дагестане?». Потому что если он просто оперирует холециститы, притока больных не будет. А если он делает это по какой-то особой методике, то это даёт возможность привлечь пациентов. Поэтому есть специалисты, к которым народная тропа не зарастает, они на слуху, они на виду. Например, отделением сердечно-сосудистой хирургии заведует мой племянник Меджид Казакмурзаев, он хороший флеболог, к нему люди приходят. У меня есть кардиолог Руслан Байрамов. Весь Дагестан о нём говорит, все мечтают прийти к нему на приём. Есть кардиохирург Арслахан Кандауров, к нему очень многие пытаются попасть.

– У вас работают по совместительству?

– Конечно, есть совместители. Например, нейрохирург Дахир Абуков работает доцентом в Первом СПбГМУ им. И.П.Павлова. Мои ребята готовят ему пациентов, а он сюда ежемесячно прилетает и в один день оперирует 3-4 больных.

– Ваш сын Рашид работает бариатрическим хирургом в Москве. Он возвращаться не собирается?

– А куда он денется? Приедет. У меня один сын. Мне же надо, чтобы преемником был носитель моей фамилии. Остальных тоже обижать нельзя, но не обязательно центр разделять по акционерам. Это неправильно.