Вспомним, товарищ, мы Афганистан… Врач парашютно-десантного полка рассказывает о своей службе в ДРА

День памяти воинов-интернационалистов – это особая дата в календаре России, Беларуси и других постсоветских стран, когда мы вспоминаем тех, кто выполнял свой служебный долг за пределами Отечества. 15 февраля связано с трагическими страницами истории и наполнено глубоким смыслом. Именно в этот день в 1989 г. последняя колонна советских войск покинула территорию Афганистана.

Накануне этого дня «МГ» решила напомнить о подвиге военных медиков. Мы вглядываемся в лица тех, чей профессиональный и человеческий долг становится мостом между жизнью и смертью в огне войны. Эти рассказы – больше, чем история. Они – живая прививка от беспамятства для новых поколений и высочайшая планка милосердия, мужества и чести для всех, кто носит белый халат.

В прошлом году мы открыли рубрику «Защитники Отечества». Героями её стали военные врачи, которые участвовали в войнах и вооружённых конфликтах, с честью выполняли свой профессиональный долг в боевой обстановке, с риском для жизни спасая раненых. Накануне Дня памяти воинов-интернационалистов мы встретились с совершенно неординарным человеком – полковником медицинской службы в отставке Владимиром МАТВИЕНКО.

В 1979 г. он служил в 345-м отдельном гвардейском Краснознамённом парашютно-десантном полку, военнослужащие которого были переброшены в Афганистан ещё до официального ввода войск. Они охраняли на аэродроме города Баграм советские военно-транспортные самолёты и вертолёты, а уже непосредственно перед вводом советских войск взяли под контроль аэродром Кабула и обеспечивали посадку самолётов с бойцами 103-й Витебской гвардейской воздушно-десантной дивизии.

Героическая история полка берет начало с 30 декабря 1944 г., когда в составе 105-й гвардейской стрелковой дивизии был сформирован 345-й гвардейский стрелковый полк. За участие в боях по освобождению Венгрии и Австрии от фашистов, был награжден орденом Суворова II степени. В 1979 г. после расформирования 105-й гвардейской воздушно-десантной дивизии полк стал отдельным парашютно-десантным полком.  С декабря 1979 по февраль 1989 гг. полк участвовал более чем в 240 боевых операциях в Афганистане общей продолжительностью более 1500 суток. Легендарная 9-я рота этого полка под руководством старшего лейтенанта Валерия Востротина принимала участие в штурме дворца Амина.

Тысячи военнослужащих полка награждены орденами и медалями, а гвардии подполковник Востротин В.А., гвардии подполковник Кузнецов Ю.В., гвардии майор Пименов В.В., гвардии капитан Кравченко Н.В., гвардии старший сержант Чмуров И.В., гвардии младший сержант Александров В.А. (посмертно), гвардии рядовой Мельников А.А. (посмертно) и гвардии майор Юрасов О.А. (посмертно) удостоены высокого звания Героя Советского Союза.

За большие заслуги в деле защиты Родины, успехи в боевой подготовке и освоении новой техники полк был награжден орденом Красного Знамени, вторым Вымпелом «За мужество и воинскую доблесть». 11 февраля 1989 г. полк выведен из Афганистана и приступил к выполнению миротворческих миссий. 30 апреля 1998 г. в связи с реформированием Вооруженных сил Российской Федерации, полк был расформирован.

В 2023 г. 345-й полк, теперь уже как 345-й десантно-штурмовой полк, возрожден в составе 104-й десантно-штурмовой дивизии и достойно выполняет задачи в Зоне специальной военной операции. Указом Президента Российской Федерации от 24 июня 2024 г. в целях воспитания военнослужащих в духе преданности Отечеству и верности воинскому долгу, а также учитывая заслуги личного состава 345-го десантно-штурмового полка, полку присвоено почетное наименование: «имени Героя Советского Союза генерал-полковника В.А. Востротина. Историческая справедливость восторжествовала. Преемственность восстановлена. 

– Владимир Владимирович, как вы выбрали профессию военного врача? Это было ваше личное решение или кто-то из близких людей оказал влияние на ваш выбор?

– Военных в нашем роду не было. Хотя дед мой воевал, он погиб в июле 1942 г. под Воронежем, когда немцы шли на Сталинград. Он был замполитом танковой роты и сгорел в танке. Ему было 32 года…

Мы жили в Актюбинске, мама работала в мединституте в бухгалтерии, потом стала главным бухгалтером и хотела, чтобы я учился поближе к ней. Но я не планировал быть врачом. Ведь 17-18-летние пацаны тогда мечтали о героических профессиях – космонавтов, лётчиков, подводников... Привлекло меня только то, что после четвёртого курса можно было перевестись на военно-медицинский факультет при Томском медицинском институте и стать военным врачом. Что я в итоге и сделал. На этом факультете готовили врачей для воздушно-десантных войск.

– Как вы пришли в ВДВ, ваши первые впечатления?

– В Томске я учился два года, после чего прибыл по направлению в 105-ю воздушно-десантную дивизию, штаб которой располагался в Фергане. Меня назначили врачом медицинского пункта полка. Приехал я туда 2 августа 1979 г. в день ВДВ. Запомнился спортивный праздник, на котором военнослужащие демонстрировали свои навыки и физическую подготовку. Наши десантники серьёзно занимались ею, и я вместе с ними. Регулярно бегал, делал силовые упражнения.

Как говорил командующий ВДВ легендарный генерал Василий Маргелов, истинную цену жизни знает только десантник, ибо он чаще других смотрит смерти в глаза. Девизом наших ребят было: «Попал в ВДВ – гордись! С любых высот – в любое пекло! Любое задание – в любое время!».

– Как вы получали первую боевую задачу, ваши эмоции, действия.

– Где-то к сентябрю наша дивизия была расформирована, остался отдельный гвардейский 345-й парашютно-десантный полк. И мы в Афганистан входили уже в составе этого полка.

К моменту моего прибытия в Фергану в Афганистане уже находился один батальон. Его туда переместили скрытно по просьбе афганского правительства под прикрытием авиакомпании, которая занималась внутренними перевозками. То есть ещё до ввода советских войск в Афганистан часть наших военнослужащих отправили в Кабул под видом аэродромного обеспечения. Им запрещалось иметь какую-то атрибутику, никаких голубых беретов. И мы уже понимали, что, скорее всего, будет ввод войск, потому что постоянно находились в повышенной боевой готовности. Потом прибыла оперативная группа управления из штаба ВДВ, во главе с заместителем командующего ВДВ генерал-лейтенантом Н.Гуськовым, они управляли всей подготовкой к военной кампании. И вот в один из декабрьских дней мы расселись по самолётам, загудели моторы, и начали взлетать. Разумеется, никто не догадывался о планах командования – это было известно только руководящему составу ВДВ.

Складывалось ощущение некой нереальности происходящего, настолько мы привыкли к мирной жизни. Мне было тогда 23 года, по нынешним временам это абсолютный мальчишка. Командиру полка – 32 года, мне он казался библейским патриархом… Когда перелетели в пункт назначения, сразу взяли под контроль кабульский аэродром. Меня, врача медпункта полка, придали начмеду батальона на усиление, выделили десантный БТР без пушки. Там можно разместить внутри четверо носилок. И комбат сказал, чтобы от него «ни на шаг, куда он поехал, туда и мы». В какой-то момент нам приказали занять места в окопах, поскольку на нас идут танки. Мне выдали гранатомёт «Муха», из которого я никогда до этого не стрелял. Я говорю: «А как стрелять-то?» Мне отвечают: «Да всё просто, вытаскиваешь трубу, прицеливаешься и стреляешь по танку». Но танки до нас не доехали, а может быть, это была учебная тревога…

Потом в Кабул прибыла 103-я Витебская гвардейская воздушно-десантная дивизия. Нашей задачей было обеспечить её посадку. Когда мы уже находились в Афганистане, они вылетели на аэродромы Туркестанского военного округа и дислоцировались там в готовности вылететь в Кабул. 25 декабря дивизия начала десантирование посадочным способом на аэродромах Кабула и Баграма. Было задействовано 570 самолётов военно-транспортной авиации. Это были Ан-12, Ил-76, Ан-22. Самолёты садились в Кабуле, быстро выгружались и, даже не глуша мотор, выходили через рулёжную дорожку и взлетали. Почти часов 12 осуществлялось десантирование, беспрерывно. Каждый полк, в полку батальоны и роты, а в некоторых случаях и взводы имели конкретные боевые задачи, разработанные до мелочей.

27 декабря 1979 года в 19.30 по сигналу «Шторм-333» (две зеленые ракеты в зенит) началась спецоперация под кодовым названием «Байкал – 79» Планом операции предусматривался силами 345-го, 317-го и 350-го гвардейских парашютно-десантном полков и 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии - захват 17 важнейших объектов в афганской столице и захват ряда объектов в Баграме. Частью ее была и операция «Агат» по захвату дворца Амина, которая проводилась силами КГБ: две спецгруппы «Зенит» (Я. Семенова) и «Гром» (М. Романова), руководил полковник КГБ Г.Бояринов. И приданных 154-м отдельным отрядом специального назначения  («мусульманский батальон») ГРУ (Х. Халабаева) с 4-мя ЗСУ-4-23 «Шилка», 9-й парашютно-десантной роты (В. Востротин) с взводом ПТУР «Фагот» (А. Савостьянов) и взводом АГС-17 - 345 отдельного гвардейского парашютно-десантного полка. Всего было организовано 12 боевых групп. Общее руководство осуществлял начальник управления «С» Ю. Дроздов.

Противостояло советским подразделениям 4 батальона дворцовой охраны и личная гвардия Амина, порядка 2 тысяч человек, которые до этого момента уже успели пройти хорошую военную подготовку. В ходе штурма дворца Амина погибли 12 человек, среди них «зенитовцы» Г. Бояринов и Б. Суворов, 4 десантника и 6 спецназовцев из «мусульманского батальона», 38 человек получили ранения. Операция, по меркам профессионалов, была проведена уникальная: скоротечная, дерзкая, четко спланированная, без задействования большого количества живой силы и боевой техники. К утру 28 декабря Кабул полностью перешёл под контроль десантников.

– Каким образом происходило оказание первой врачебной помощи? Расскажите о первых раненых, погибших...

– Первый поступивший к нам солдат был не раненый, а убитый. Он погиб, когда наши военные брали под контроль штаб ПВО и ВВС Афганистана, который был недалеко от аэродрома. И афганские солдаты в них стреляли. Их военные не очень понимали, что происходит, ведь мы официально отправили войска по просьбе афганского правительства. Но, к сожалению, на войне так бывает.

Первых раненых я увидел не из нашего полка, а из знаменитого «исламского батальона», который переодели в афганскую форму. Когда мы ещё находились в Фергане, узнали, что набирается батальон из бойцов среднеазиатских республик с внешностью, похожей на афганцев. Они выполняли какую-то специальную задачу. Мы даже толком не знали, какую именно. А потом они охраняли Бабрака Кармаля – генсека ЦК НДПА. Из этого батальона на следующий день привезли, наверное, человек сорок убитых. И было человек пять-шесть раненых, которые прибыли к нам в медпункт. Там были ранения сквозные, касательные, не тяжёлые. Кроме обработки раны, наложения повязки, инъекции обезболивающих, не требовалось особых каких-то вмешательств.

И знаменитой «девятой роте», командиром которой был Валерий Востротин (в последующем Герой Советского Союза), тоже дали афганскую форму. Они захватили телестудию и радио Афганистана, по которому передали записанное на кассете обращение Б.Кармаля, а он к тому моменту только выдвигался в Кабул на нашей боевой машине десанта (БМД).

Когда первый этап прошёл, наш батальон передислоцировался в Баграм, это примерно 60 км к северу от Кабула, где находилась база полка. Там была крупная авиабаза, аэродром хороший, полоса трёхкилометровая, подходящая почти для всех типов самолётов. В Баграме у нас пошла повседневная жизнь. Постарались восстановить режим, распорядок дня. Готовились к реальным боевым условиям, стреляли, проводили ротные тактические учения. Даже меня задействовали в учениях по обезвреживанию мин, я занимался их подрывом. Все понимали, что это надо здесь и сейчас. Надо уметь стрелять, ориентироваться в горах, определять, где враг и обезвреживать его.

– В чём состояла главная особенность той военной кампании?

–-У нас были два переводчика, специалиста по этой стране. По их словам, Афганистан был всегда своеобразен тем, что там не признавали центральную власть. Была племенная структура, во главе с вождями, у которых на местах была реальная власть. Четыре миллиона человек, около четверти тогдашнего населения страны, были абсолютными кочевниками, которые постоянно перемещались между Афганистаном и Пакистаном.  Кроме того, там не любят постороннего человека с ружьем, в некоторых кишлаках зайти с оружием на территорию двора - это личное оскорбление хозяину дома, смываемое кровью…. 

Постоянно в Афганистане шли интервенции – англичане, немцы, мы, американцы. Борьба афганского народа за независимость проходила на протяжении столетий. Афганцы – хорошие и неприхотливые воины. А партизанская война – сложный вид боевых действий, плюс пересечённая местность, горы, зелёнка. Всё наше техническое превосходство абсолютное сходило на нет из-за особенностей рельефа – в горах в танке особо не поездишь…

Мне один из командиров говорил, что, когда он учился в училище ВДВ в Рязани, там о боях в горах в учебниках было буквально несколько строчек. Поэтому многие командиры поначалу не очень понимали, как вести боевые действия в таких условиях. Потом дошло, что надо в первую очередь занимать и контролировать господствующие высоты…

Оказание медицинской помощи в горах тоже имело свои особенности. Основной трудностью при эвакуации раненых и больных было то, что для переноски одного раненого в горах требуется 4-6 человек. А если раненых несколько, то для их транспортировки надо задействовать много бойцов. А ведь нужно ещё вести боевые действия.

– Насколько ваша подготовка на военно-медицинском факультете соответствовала тем условиям, с которыми вы столкнулись в Афганистане? Наверняка пришлось что-то изобретать, уже на месте добирать в плане знаний?

– Конечно, пришлось добирать. Ведь когда мы учились, то реально огнестрельную рану видели только на кролике. На человеке не получилось, у нас не было таких случаев. Мы к военно-полевой хирургии относились как к чему-то давно прошедшему. Да, изучали Великую Отечественную войну, но воспринимали её только как историю. Все хотели быть великими хирургами, а военно-полевая хирургия – особый раздел, который не считался главным, знания по ней были поверхностными. Многие из нас не понимали, что с этим разделом придётся непосредственно столкнуться.

И вот увидев огнестрельное ранение, я начинал лихорадочно вспоминать, что это такое – пульсирующая область, воздействие кинетической энергии на зоны, которые потом некротизируются. Также вспоминал анатомию, потому что вот входное отверстие от пули у человека в области брюшной полости, грудной клетки. Что там могло повредиться? Лёгкое? Плевра? Никакой литературы не было, я потом добыл себе книжечку по военно-полевой хирургии. Но в батальоне какая хирургия? Когда появляются раненые во время боевых действий, первая врачебная помощь – это остановка кровотечения, иммобилизация при переломе, обезболивание. Самое главное – побыстрее эвакуировать раненого в отдельный медицинский батальон, госпиталь.

Основной боевой единицей, которая воевала в Афганистане, был батальон. У нас не было таких операций, чтобы весь полк в них участвовал. Какой-то батальон шёл на выполнение отдельной специальной задачи. В медицинском пункте батальона было три человека, как правило, – врач, фельдшер и санинструктор. Иногда был второй фельдшер и санинструктор.

– Расскажите о своих коллегах – военных врачах, которые погибли в Афганистане.

– До марта 1980-го мы простояли в Баграме, были в резерве командующего армией, а потом получили боевую задачу, это была первая Панджшерская операция против боевиков Ахмад Шаха Масуда. Начальника медицинской службы полка, старшего лейтенанта Владимира Метяева я запомнил на всю жизнь. Я тогда только-только женился, буквально 4 месяца назад. Он говорит: «Оставайся в Баграме, ты должен увидеть наследника». Пошёл на ту операцию и погиб, фактически вместо меня. Считал, что ему как начмеду полка надо понимать, что происходит на поле боя. Он был выпускником Военно-медицинской академии, его портрет находится у них на почётном месте.

Погиб и мой однокашник, который учился вместе со мной в Томске – Виктор Волков. Он находился в составе парашютно-десантной роты. В ходе боестолкновений появились несколько раненых, человек десять, и комбат ему приказал с ними остаться, а батальон пошёл дальше. Этого делать было нельзя в горах, где нет ни фронта, ни флангов. Оказавшись в окружении душманов вместе с ранеными, Виктор руководил действиями солдат при отражении нападения. Рискуя жизнью, оказывал на поле боя медицинскую помощь раненым и руководил их эвакуацией. Прикрывая огнём отход раненых товарищей, был смертельно ранен…

– Какой был самый трудный случай, самое тяжёлое ранение, с которым вам пришлось столкнуться в Афганистане?

– Ранения все сложные для войскового врача, потому что он не хирург. А самое тяжёлое было у командира взвода, который подорвался на прыгающей мине, ему ампутировало руку. Я прибежал, когда он был уже в агонии. Не знал, что делать, кровь хлещет фонтаном из плечевой артерии, а как её остановить? Нечего перевязать, потому что сосуд-то из плеча выходит. Куда жгут накладывать? Чем сосуд передавить? Ватным тампоном ведь не пережмёшь. И вот тогда я просто в ступор вошёл. Но, честно говоря, до сих пор с трудом представляю, что надо было делать в той ситуации. С таким ранением на поле боя человек обречён.

– Но наверняка были и случаи, когда вам удавалось спасти человека. Бывало ли, что спасённый вами солдат или офицер потом находил вас спустя годы?

–Таких случаев много было. В.Востротина спас. Я был придан батальону, где он был командиром роты. И в машине при стрельбе он получил удар в область головы – возможно, гильзой от снаряда. У него возникла сильная подапоневротическая гематома, глаза заплывали. Я ввёл шприц с широкой иглой, кровь выпустил, и гематома спала. До сих пор удивляюсь, как спокойно эту иглу взял у фельдшера. Валерий мне потом говорил: «Ты тогда меня спас. А чем по голове меня ударило, до сих пор не знаю»…

Раньше наши однополчане из 345-го полка встречались 7 мая, перед Днём Победы. Собирались в Москве возле штаба ВДВ на Матросской Тишине, там рядом есть церковь, куда все шли на службу, ведь на передовой атеистов нет. Я первый раз на эту встречу попал в 2008 г. А вышел я из Афганистана в 1982-м, то есть прошло больше 25 лет. Я сначала никого из однополчан не узнал. А потом в ходе беседы пригляделся и понял, что никто не изменился... Там были многие офицеры, по крайней мере 5-6 человек, которым я накладывал жгут, перевязывал. Благодарностей за это я не ждал – ведь все понимали, что это норма, что врач это должен сделать по долгу службы. Он свою работу выполняет. Кто-то стреляет, кто-то разминирует, кто-то лечит раненых.

– Сколько вы были в Афганистане?

– Два года и 9 месяцев. Так долго потому, что мой сменщик в Фергане в январе 1981-го был госпитализировал с аппендицитом и перитонитом, не смог прибыть в Афганистан. И я остался ещё на 9 месяцев. В середине 1981 г. к нам прибыл Павел Грачёв, будущий Герой Советского Союза, министр обороны РФ, сначала он был заместителем командира полка, потом стал командиром. Наш батальон передислоцировали в Бамиан – это провинция в центре Афганистана. Знаменит тот район был двумя огромными средневековыми статуями Будды (53 и 37 м), вырубленными непосредственно в скальном массиве, которые потом уничтожили талибы.

Мы расположились там на небольшом плато – по 300 м в длину и в ширину, по кругу окопы с БМД, посередине 4 гаубицы. Почему выбрали это место? До ближайших вершин было более 2 км, то есть прицельный огонь оттуда вести снайпер уже не может. Хотя с гор постреливали, пули постоянно жужжали, как шмели, мы к этому привыкли. Нашей задачей была охрана группы стратегической разведки ГРУ – разведчика, радиста, переводчика. В их палатке была какая-то специальная аппаратура. Мне потом комбат сказал, что это средство космической связи. Для меня это было полнейшей экзотикой. А разведчик оказался внуком писателя Гладкова, тоже Фёдор. Потрясающий человек, эрудит – к сожалению, он тоже потом погиб.

Вот на этой площадке 300 на 300 м я провёл один год и два месяца. Утром вставал, смотрел на статуи Будды, обходил боевые посты, окопы, обеззараживал воду. Такая вот рутина. Была возможность и поразмышлять о жизни, делах, главном. За это время у меня было всего 7-8 человек раненых, и то лёгкой степени тяжести. А больных с кишечной инфекцией было много, в основном из-за воды – какая была, такую и пили. Вокруг были минные поля. И ночью там собаки подрывались. Примерно раз в месяц прилетал вертолёт, который привозил нам продукты и почту. Это было событием для нас – получить весточку из Союза, от родных и близких.

– Бывали ли случаи, когда вы оказывали помощь местным жителям?

– Был один интересный случай, когда к Фёдору (а все контакты с афганцами через него были) приехали два бородача-афганца в чалмах, и с ними женщина в парандже. Оказывается, тонкий осколок, как иголка буквально, ей вошёл в голову и застрял в кости. Они её привезли, чтобы мы оказали медицинскую помощь. Я удалил осколок, обработал ранку, собирался сделать в ягодицу инъекцию пенициллина для профилактики нагноения и сказал это через переводчика. Афганцы начали что-то кричать – дескать, женщина не может перед посторонним мужчиной оголиться. В общем, договорились платье на руке разрезать, и я в трицепс сделал инъекцию. Потом, недели через три, переводчик сказал, что с этой женщиной всё нормально. Пенициллина в тех краях до этого не знали, никакой резистентности у афганцев к нему не было, и этот старый препарат действовал как панацея.

Но в целом в Бамианском ущелье жизнь была скучноватая. Целый год это длилось. Потом нас вернули на базу в Баграме, а на смену нам прибыли батальоны из Витебской дивизии. Я ещё девять месяцев был в Афганистане, но ко мне относились уже как-то бережно, и на некоторые боевые действия меня не брали, оставляли на базе.

– Какой у вас был самый запоминающийся эмоциональный момент?

– Помимо случая с В.Метяевым, о котором я рассказал, был другой, аналогичный по содержанию, но противоположный по принятию решения. Он произошёл в феврале 1981 г. Из Ташкента вылетел вертолёт Ми-6, который вёз подарки на 23 февраля лётчикам. Не знаю точно, что с ним случилось, но он совершил жёсткую посадку в горах на высоте около 4 тыс. м. И нам сообщили, что необходимо отправить туда группу – врача, фельдшера, санинструктора, несколько военных для прикрытия, чтобы эвакуировать лётчиков, которые живы, но сообщают, что выбраться из кабины не могут. А экипаж – 7 человек, это большой вертолёт.

И вот уже другой начмед полка собрал врачей и спрашивает их – у кого есть дети? Оказалось, у всех есть, кроме меня. Он говорит: «Ну, если все согласны, то туда пойдёт Матвиенко, не будем плодить сирот». Я тогда воспринимал это как справедливость. В первый раз меня не взяли, потому что у меня нет ребёнка, а теперь меня отправляют, потому что у всех есть маленькие дети. И никаких обид. Всё это было настолько естественно – чтобы не плодить сирот, надо идти мне. Я сейчас с позиции своего возраста оцениваю – сидят пацаны, которым 23-24 года, и по большому счёту принимают решение, кому жить, а кому – нет. Сейчас меня это удивляет. А тогда это была норма в боевой обстановке.

Я полетел туда с медицинской укладкой, а в ВДВ у врача большой комплект с медикаментами, расходным материалом и инструментарием; сумка тяжеленная, неподъёмная. И мы залетели на эту высоту 4 тыс. м, вертолёт только одним колесом к земле прикоснулся, мы выпрыгивали на ходу. И вот идём, пытаемся дышать, а воздуха почти нет на такой высоте. Я бросил сумку, что-то важное из неё взял, но не смог просто тащить всё дальше. Мы дошли до этого вертолёта. Три человека были живых, четверо погибших, они были в кабине. Когда вертолёт упал, дверь заблокировалась, их было трудно вытащить. Пришлось чем-то пилить, резать. Троих мы забрали, а вертолёт, когда взлетели, просто расстреляли НУРСами, чтобы он не достался душманам.

– Вы упоминали ряд своих командиров, в том числе Героя Советского Союза В.Востротина. Какие личные качества необходимы для успешного лидерства в условиях боевых действий? Приведите примеры командиров не только по должности, лидеров, кому вы старались подражать.

– Мне очень импонировал Николай Сердюков, это был наш командир полка, абсолютный авторитет для меня, уверенный в себе, в своих знаниях. В полку было до десяти Героев Советского Союза, многие мои боевые товарищи были удостоены и других высоких государственных наград. Врач входил в управление батальона, когда ставилась задача батальону, то меня как врача тоже вызывали. Николай Иванович – потрясающий человек, настолько он был уверен в себе, в своих знаниях, действиях. Это был командир, который даже постановкой задачи внушал нам уверенность, что всё будет нормально, мы выполним эту задачу.

Я считаю, что классические командирские качества – это профессионализм, уверенность в правильности принятия решений, адекватная оценка обстановки, постановка задач. Командир должен внушить уверенность, ему должны верить безоглядно. Вот эти классические пункты, которые характеризуют лидера.

Ещё хочу вспомнить, как перед каждой операцией проводил занятия с санинструкторами, а потом со всеми солдатами батальона и учил их оказанию первой медицинской помощи. Военнослужащие слушали, просто разинув рот, никто не отвлекался, просили показать, как наложить жгут, повязку, сделать инъекцию промедола из шприц-тюбика. Вот такие благодарные были ученики. И я потом понял ещё такой момент: солдат, идя в бой, должен быть уверен на интуитивном уровне, что его не бросят, если что-то случится.

У нас был такой характерный случай. Боевая операция, руководил её проведением генерал из штаба 40-й Армии. Раненых мы эвакуировали в санитарных автомобилях, а погибших обычно на БМД сверху привязывали: ведь там не повернёшься, если внутри труп будет, да и психологически это тяжело. И на одной машине погибший военнослужащий потерялся – плохо закрепили. Командир приказал: надо возвращаться и искать. И мы вернулись назад – к счастью, нас никто не обстрелял. Нашли его, забрали, и этому случаю придали огласку, чтобы солдаты знали, что погибшего не бросили, он будет потом отправлен на Родину и достойно похоронен. Это было очень важно для поддержания морально-психологического состояния личного состава.

-Были ли у вас нестандартные решения, которые приходилось принимать?

-Когда мы входили в Афганистан, то солдатам выдали из неприкосновенного запаса медицинские аптечки, там было всё необходимое для оказания первой медицинской помощи, в том числе наркотик промедол для обезболивания.  Наш полк попал в резерв командующего армии. И потом, уже после ввода войск, когда начали списывать медицинское имущество, которое было израсходовано, начальник медицинского снабжения 40-ой армии спросил о том, была ли директива Генерального штаба об изъятии имущества из НЗ. Мы ответили на это, что солдат должен быть экипирован полностью, у него должны были быть средства оказания первой медицинской помощи. Но снабженцы требовали директиву. И вот у нас подрывается первая боевая машина, передовая, и командир говорит - списывайте. Получилось немножко смешно, потому что мы списали под этим предлогом весь комплект НЗ. Другого выхода не было, приходилось приспосабливаться.

Еще был забавный случай: когда мы стояли в Баграме, рядом взлетная полоса, самолеты летают. Была у нас машина с передвижной дезинфекционно-душевой установкой - ДДА-3. Как-то раз водитель решил сократить путь и пересечь взлётную полосу. Он выехал на рулёжку, а там МиГ садился в это время, и он крылом зацепил эту ДДА. Ну, скандал был - летчики возмущались, ведь надо было крыло ремонтировать. И помятый котел в ДДА нельзя было использовать. И мы повторили ситуацию с промедолом. Списать решили, а на вопрос, что случилось, отвечаем - столкновение с самолетом, Акт возвращается с большими вопросительными знаками, как это ДДА с самолетом могла столкнуться? А потом, через несколько дней, мы поехали на операцию, ДДА туда взяли, но мы его использовали не как котел – он для бани пар давал. А вел машину водитель-лихач, вопреки всем правилам он решил в колонне пойти на обгон, выехал на обочину и попал под мину. Он жив остался, но котлы разлетелись в разные стороны, так что проблема со списанием решилась сама собой.

– Опишите чувства, ощущения с которыми вы возвращались из Афганистана. Ваши мысли, планы, желания?

– Опять было ощущение некой нереальности, потому что настолько врос в тамошнюю обстановку, что трудно было переходить к мирной жизни. Вернувшись из Афганистана, хотел заняться лечебной работой, готов был даже не отправлять больных с острыми пневмониями в госпиталь, а лечить самому. Но сложилось всё иначе…

В ВДВ в то время было очень сложно расти в служебном плане, все было укомплектовано по штатам военного времени, вакансий не было. И это послужило одним из поводов, почему я ушёл из того элитного рода войск. В Афганистане я был врачом батальона, это капитанская должность. А меня перевели врачом медпункта полка в Фергану. И оказалось, что в штате медпункта полка три врача – двое на капитанской должности и один старший лейтенант. При этом два молодых лейтенанта, которые только что окончили институт, попали на капитанские должности, а я после службы в Афганистане с орденом «За службу Родине в ВС СССР» 3-й степени и медалью «За боевые заслуги» получил понижение. Это было очень обидно и несправедливо, хотя я понимал, что это некая казуистическая ошибка. Тогда как раз в полк приехал командующий ВДВ генерал Д.Сухоруков, он спросил у личного состава на строевом смотре полка, есть ли жалобы и заявления, и я ему об этом доложил с разрешения командира полка. Он приказал разобраться. После этого мне предложили должность старшего помощника начальника отдела кадров Куйбышевского военно-медицинского факультета, а через полгода меня назначили старшим помощником начальника учебного отдела. И, естественно, про лечебную работу пришлось забыть.  Там другой путь уже сформировался, характер работы был чисто административный. А старшие помощники начальника учебного отдела рано или поздно уходили тогда в преподаватели, они знали хорошо организацию учебного процесса. Меня не брали на кафедру без обучения на «первом факультете» руководящего состава Военно-медицинской академии, где мне довелось проучиться еще два года.

- Потом вы работали старшим преподавателем Саратовского военно-медицинского института и заместителем начальника института по учебной и научной работе.  Что вы считали самым важным донести и до слушателей, кроме сухих алгоритмов?

-Я хотел, чтобы у них не было формального обучения. Многие просто учатся, чтобы сдать экзамен, получить зачет, не очень понимая, как потом работать врачом. Я это сам по себе знаю. Годичная интернатура - это была величайшая вещь того времени. За время обучения офицер формировался как врач. Человек учится шесть лет на разных кафедрах, а в интернатуре все это собиралось вместе.  Там молодой специалист понимал, что такое врачебный коллектив, что такое ответственность. Потому что у выпускника 6-го курса за этот год мозги становились врачебными, тут всё приходило  в норму. Сейчас законодательно сформирован другой механизм – это реализуется  через наставничество.

-Вы работали начальником группы военного образования — достаточно высокая должность в Министерстве обороны. Она напрямую связана с качеством подготовки военных медиков по всей стране. Что входило в ваши обязанности?

-Задачей группы военного образования была координация работы военно-медицинских вузов, их проверки и сопровождение.. Это Военно-медицинская академия имени С.М.Кирова, Государственный институт усовершенствования  врачей. И бывшие военно-медицинские институты – Саратовский, Самарский, Томский и Горьковский. Задачей была координация, планирование набора, установление специальностей по набору в ординатуру. Был большой участок работы, когда переходили на лицензирование видов деятельности, надо было лицензировать все медицинские вузы, это была непростая работа.

Занимались мы и контролем учебного процесса в подчиненных вузах, координацией всей их работы - уставами, учебными программами, учебными планами. Также мы разработали модель выпускника вуза - это описание в терминах компетенций того, к чему должен быть пригоден выпускник, к выполнению каких функций он подготовлен и какими должен обладать качествами.

– Есть ли разница между руководителем в мирное и военное время, что меняется в его поведении?

– Приведу один пример – он, правда, не очень положительный и больше похож на гротеск. Был в нашей дивизии в Ошском полку один недисциплинированный офицер К. Он злоупотреблял спиртными напитками, на построение мог выйти в тапочках, практически был неуправляемый. В общем, разгильдяй, в любом коллективе бывают такие военнослужащие.
И вот в Афганистане он был назначен командиром десантно-штурмовой роты и буквально преобразился, стал другим человеком. В феврале 1980 г. его роте самим командующим армией по радиосвязи была поставлена задача взять под охрану стратегически важный мост, чтобы обеспечить отход основных сил. «Удержишь?» – «Удержу, товарищ командующий!». В ходе выполнения приказа десантники столкнулись с душманами. Бой выдался тяжёлым, преимущество было на стороне противника. В один из моментов боя командир роты К., совершив бросок через зону огня, забросал гранатами укреплённую огневую точку противника. Это позволило подразделению закрепиться на объекте. К. лично уничтожил более 20 врагов, получил тяжёлое ранение. За это был награждён высокой правительственной наградой. Это человек войны. В мирное время у него что-то не складывалось, а в бою действовал решительно, уверенно и с высокой ответственностью за порученное дело.

– Что является для вас показателем эффективности лидера в условиях экстремальной обстановки, в военное время?

– Добиться выполнения поставленной задачи с минимальными потерями.

Беседу вели

Владимир РЕШЕТНИКОВ,

заведующий кафедрой общественного здоровья и здравоохранения им. Н.А.Семашко Сеченовского университета, заслуженный врач РФ, доктор медицинских наук, профессор, генерал-майор медицинской службы в отставке.

Алексей ПАПЫРИН,

главный редактор «Медицинской газеты», член Этического комитета Минздрава России.

Комментарий В.Решетникова:

– Я познакомился с Владимиром Матвиенко в конце 1980-х гг., когда учился в адъюнктуре на кафедре военно-полевой терапии Саратовского военно-медицинского факультета, а он прибыл из Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова на кафедру организации тактики медицинской службы нашего факультета. Через некоторое время он был назначен заместителем начальника факультета по учебной и научной работе. В то время начальник военно-медицинского факультета, полковник медицинской службы Анатолий Носов умел грамотно находить людей, правильно их расставлять на должности и давать возможность им реализовываться. С В.Матвиенко он познакомился в Самаре во время совместной службы на военно-медицинском факультете и увидел в нём значительный потенциал.

Вскоре наши пути, можно сказать, соединились, когда я с 1992 по 1997 гг. работал заместителем начальника Саратовского
военно-медицинского факультета. И мы вместе плодотворно трудились на протяжении всего этого времени, но достаточно сблизились тогда, когда я был назначен руководителем данного учреждения. Владимир Владимирович продолжал находиться в должности моего заместителя по учебно-научной работе и стал одним из ближайших соратников и помощников.

Для меня было удивительно, когда я узнал, что он прошёл службу в воздушно-десантных войсках в Афганистане. Врачу там требовались несколько другие характеристики, чем те, в которых он был силён на военно-медицинском факультете в занимаемой должности, где нужна была аналитическая работа, где нужно готовить различные решения для руководителя, где требовался высочайший уровень профессионализма и знаний учебного процесса и организации научной деятельности. В плане личностных качеств его отличало спокойствие, уверенность в своих силах, самообладание, высокая степень надёжности и высокий интеллект. Можно быть уверенным, что если ему поручено какое-то дело, оно будет выполнено.

Вершиной его служебной карьеры стала должность начальника группы военного образования Главного военно-медицинского управления Минобороны РФ. В Москву его направили для дальнейшего прохождения службы практически одновременно со мной, когда мне предложили возглавить Государственный институт усовершенствования врачей Министерства обороны. Я попросил, чтобы одним из офицеров, которые должны прибыть туда со мной, был Владимир Владимирович, в то время уже полковник медицинской службы, кандидат медицинских наук, доцент. Мне пошли навстречу, он прибыл туда заранее, стажировался в Главном военно-медицинском управлении Минобороны, приглянулся и остался там благодаря своему высокому профессионализму.

В Саратове мы с ним много работали над реформированием учебного процесса и преобразованием военно-медицинского факультета в Саратовский военно-медицинский институт, который выходил на абсолютно другой уровень развития. И мы, будучи уже в других должностях, я как руководитель государственного института усовершенствования врачей, а Владимир Владимирович как руководитель группы военного образования, плодотворно вместе трудились над текущими и перспективными вопросами военно-медицинского образования.

В дальнейшем наши пути несколько разошлись. После увольнения из рядов ВС РФ он вновь сосредоточился на работе в военном здравоохранении, в Главном военном клиническом госпитале им. Н.Н.Бурденко и в московском филиале Военно-медицинской академии им. С.М.Кирова, в который был преобразован Государственный институт усовершенствования врачей Минобороны. Я нашёл своё место в системе ведущего медицинского университета страны – Сеченовского университета, за что благодарен ректору П.Глыбочко, поэтому мы уже реже общались, практически наша служебная деятельность не пересекалась. Но я рад был этой новой встрече и возможности общения в ходе интервью. Оно прошло после того, как Владимир Владимирович отпраздновал свой 70-й юбилей, где можно было подвести некоторые итоги его служебной деятельности.