Поддержка сильнее болезни. Психологическая и психиатрическая помощь как неотъемлемая часть лечения онкологии

Отдел психотерапевтической помощи НМИЦ онкологии им. Н.Н.Блохина работает с 2022 г. Его создание стало важным шагом к тому, чтобы сделать лечение онкологии по-настоящему комплексным: наряду с хирургией, химиотерапией и радиотерапией пациент получает профессиональную психологическую поддержку.

О задачах отдела, методах работы и перспективах его развития мы беседуем с заведующим отделом психотерапевтической помощи, кандидатом медицинских наук, психиатром, психотерапевтом Олегом КОЛЯГО.

– Как возникла идея создания отдела психотерапевтической помощи и какие задачи перед ним поставили?

– Инициатива создания отдела исходила от директора центра. Академик Иван Стилиди реализовал этот проект под научно-практическое обоснование потребности в системной психотерапевтической и при показаниях психиатрической поддержки онкологических больных. Он понимал, что тревога и депрессия напрямую влияют на приверженность лечению, его переносимость и в целом на качество жизни.

Создание отдела стало шагом, основанным не только на практических наблюдениях, но и на научных данных. Первоначально мы определили три ключевые задачи. Первая – ранний скрининг дистресса и когнитивных/аффективных нарушений с маршрутизацией по уровню риска. Вторая – психологическое сопровождение на всех этапах: от постановки диагноза и операции до курсовой химиотерапии и выписки. И третья – консультации психиатра с подбором фармакотерапии при показаниях с учётом онкопротоколов и лекарственных взаимодействий.

– Какие формы помощи вы оказываете пациентам и их родственникам?

– Базой служат индивидуальные консультации (в том числе кризисные), психообразование и краткосрочные протоколы (КБТ-модули, техники осознанности).

Также собираем малые группы. Обычно это два-три пациента, которые находятся вместе в палате и переживают схожие состояния: тревогу перед операцией, ожидание результатов биопсии.

В детском контуре применяем системный семейный подход – первичный осмотр проводит старший психолог, далее происходит распределение к специалистам, работа ведётся с ребёнком и сопровождающим лицом.

Наш отдел разделён на взрослую и детскую группы. С детьми мы работаем вместе с сопровождающими лицами: чаще это родители, но бывает, что рядом бабушки или другие родственники.

– Используется ли арт-терапия?

– В основном в детском институте, но и во взрослом отделении мы подключаем этот метод по запросу пациентов. В целом наша служба работает со всеми возрастными группами. У детей акцент на поддержку родителей: доказано, что эмоциональное состояние мамы или папы напрямую отражается на ребёнке.

Если психолог видит признаки психиатрической патологии, он обязательно направляет пациента к психиатру – разумеется, только с согласия самого человека. Все вмешательства проводятся при информированном согласии пациента или законного представителя. Отдельная задача службы – дестигматизация психиатрической помощи. В обществе до сих пор живы мифы о психиатрической помощи, и мы объясняем пациентам, что это уже давно не те страшные истории, которыми пугают.

– Онкологический диагноз почти всегда сопровождается тревогой. Как вы помогаете пациентам справиться с этим состоянием?

– Тревога сопровождает человека на всём пути лечения, просто меняет форму. Сначала это шок от постановки диагноза, потом страх перед операцией, затем тревога ожидания: какой результат покажет биопсия, пересмотр стёкол, стадия болезни. После завершения лечения появляются опасения рецидива. На каждом этапе маршрута (диагноз, предоперационный период, ожидание результатов, пост-лечение) психотерапевтическая тактика подбирается под конкретный запрос и уровень риска.

– Пациенты обращаются к вам и после выписки?

– Да, у нас есть как стационарная, так и амбулаторная помощь. В стационаре работа кризисная, часто прямо у постели пациента. Эмоциональное состояние больных динамично: получение новых результатов обследований закономерно вызывает колебания настроения – как в сторону снижения, так и улучшения. Амбулаторно-плановые визиты и мониторинг динамики, длительность сопровождения определяется клинической потребностью и запросом с приоритетом сохранения маршрута онкологического лечения.

Правда, пациенты из регионов часто не имеют возможности приезжать к нам постоянно, и в этом есть отличие. Москва и область используют амбулаторные визиты активнее.

– Как организовано взаимодействие психологов с онкологами и другими специалистами центра?

– В мировой практике есть два подхода. Первый – осматривать всех поступающих пациентов. Второй – работать точечно, по запросу. В нашем центре действует нозологический принцип закрепления психологов: специалист глубоко знает клинику конкретной нозологии и типовой спектр психоэмоциональных реакций, что повышает адресность вмешательств.

Например, пациентка с раком молочной железы может тревожиться из-за страха потери женственности. При онкологии кожи акцент на боязни косметических дефектов. С колостомой – переживают социальную изоляцию. Наши специалисты знают эти нюансы и помогают адресно.

– Вы работаете не только с пациентами, но и с родственниками. Почему это важно?

– Родственники часто проходят путь не менее тяжёлый. Они видят боль близкого, ощущают беспомощность, иногда даже не знают, как правильно общаться. Некоторые пациенты, например, сужают круг общения, потому что им тяжело слышать слова жалости. Мы учим родных, как поддерживать без излишнего давления.

В детском институте эта работа обязательна – там всегда применяется системная терапия. Каждый ребёнок сопровождается одним и тем же психологом на протяжении всей госпитализации, которая может длиться больше года. Меняются врач, отделение, а психолог остаётся. Это создаёт для ребёнка чувство стабильности.

– Как пациенты относятся к психологической помощи?

– Поначалу бывает недоверие. Но постепенно работает «сарафанное радио». Новички слышат от тех, кто уже проходил лечение, что помощь психолога действительно облегчает состояние. В детском институте ситуация похожая. Иногда семьи с негативным опытом психиатрической службы сначала держат дистанцию, а потом сами приглашают психолога. Уровень доверия со временем растёт.

– Изменилось ли отношение онкологов к вашему отделу?

– Да, очень. Вначале кто-то относился скептически. Сейчас мы встроены в мультидисциплинарную команду и участвуем в лечебных маршрутах. Например, входим в центры компетенции по боли, ведь болевой синдром может иметь и психологическую природу. По данным внутреннего анонимного опроса врачей, большинство респондентов отметили снижение количества конфликтных эпизодов и эмоционального напряжения в коммуникации с пациентами.

– Можете привести пример, когда психологическая поддержка сыграла решающую роль?

– Один случай – пациентка с выраженной тревогой. Сначала казалось, что у неё лишь лёгкая депрессия, но в ходе работы выяснилось, что у неё был выявлен высокий суицидальный риск, организована маршрутизация по протоколу безопасности: экстренная психиатрическая помощь с сохранением онкологического маршрута. Сейчас она продолжает лечение и отмечает не просто значимое улучшение, а нормализацию своего состояния. 

Другой пример – пациенты, которые боятся процедур, например пункции. Иногда психолог буквально сопровождает человека на процедуру, и это позволяет не сорвать весь план лечения. В таких деталях и проявляется реальный эффект нашей работы.

– В вашей работе участвуют и психиатры. Когда они подключаются?

– Да, в отделе работают и психологи, и психиатры. Психологи оказывают помощь словом, психиатры назначают медикаментозную терапию, если речь идёт о тяжёлой бессоннице, выраженной тревоге или депрессии. Такой комплексный подход повышает эффективность.

– Используете ли вы современные технологии?

– Мы активно используем телемедицинские консилиумы в рамках действующего законодательства, заявки на консультацию подаются через внутренние цифровые сервисы. Амбулаторные телеконсультации прорабатываются как часть расширения доступа и преемственности помощи.

– Как в вашей работе проявляется пациентоцентричность?

– Реализуем принцип совместного принятия решений: формулируем цели вместе с пациентом и семьёй, согласовываем объём и формат помощи, регулярно оцениваем эффект и при необходимости корректируем план. Например, женщину может больше тревожить не сама онкология, а то, что дома остались дети. И психолог работает именно с этой темой. Всё строится на согласии и совместной работе с пациентом.

– Какую роль играет профилактика?

– Это важная часть нашей деятельности, особенно на этапе выписки. Мы обучаем навыкам самопомощи: дыхательные техники, стресс-менеджмент, работа с тревожными мыслями. Психолог помогает найти «опорные точки» – что ценно именно для этого человека. На паллиативных этапах акцент – на контроле симптомов, поддержке смысла и качества жизни пациента и семьи с уважением к предпочтениям и планам.

– Какие перспективы у отдела?

– Ключевые направления развития: телемедицина для преемственности и равного доступа; программы поддержки персонала, включая ординаторов (лекции, семинары, тренинги по сообщению тяжёлых новостей, супервизии); стандартизация алгоритмов (суицидальный риск, делирий, бессонница/тревога) и обучение команд. Врачи сталкиваются с выгоранием, тяжёлыми эмоциями. Мы хотим внедрить блоки помощи: лекции, семинары, тренинги, в том числе по сообщению плохих новостей. Это важно и для ординаторов, которые проходят обучение.

– Планируется ли распространить ваш опыт на другие онкоцентры страны?

– Такая задача есть, хотя многое зависит от организационных и финансовых условий. Но фундамент уже создан: за три года накоплен опыт, осмотрено множество пациентов, и мы готовы делиться практиками.

– Какой вы видите главную цель в будущем?

– Наша стратегическая цель – чтобы психологическая и психиатрическая поддержка была встроенной и стандартизированной частью онкологической помощи на всех этапах маршрута пациента. Это важнейшая составляющая всего лечения.

Денис ГЛАЗКОВ,

обозреватель «МГ».