Репродуктивное просвещение

В Санкт-Петербурге 28-31 мая  состоялась XXI международная конференция «Краеугольные аспекты репродуктивной медицины» (мКАРМ XXI).

Обозреватель «МГ» Болеслав ЛИХТЕРМАН встретился с научными кураторами конференции – эмбриологом Ильёй ВОЛОДЯЕВЫМ и руководителем клиники репродуктивной и пренатальной медицины ЕМС акушером-гинекологом Юлией ВОЗНЕСЕНСКОЙ-ТВЁРДОЙ.

– Как возникла идея проведения такой конференции?

Илья Володяев: Всё началось в 2013 г., когда в Европейском медицинском центре (ЕМС) открылось отделение репродукции, созданное Юлей, – сказал И.Володяев. – Оказалось, что у центра есть ещё и образовательная лицензия. И раз так, то почему бы не начать рассказывать про репродукцию человека и выдавать сертификаты о повышении квалификации? И Юля сразу устроила первый семинар для гинекологов.

Юлия Вознесенская-Твёрдая: В первый раз к нам приехало девять врачей, потом их число начало расти. Я сейчас объясню, почему вообще это делалось. Мир ВРТ (вспомогательных репродуктивных технологий) не может существовать в отрыве от огромной армии гинекологов, которые лечат женщин на местах. И всегда возникал и до сих пор возникает вопрос о том, как правильно маршрутизировать пациентов между гинекологами и клиниками репродукции? Потому что одна из проблем в этой области в том, что пациенты очень долго лечатся на местах, что отражается на эффективности нашей работы. Поэтому репродуктологи должны работать в связке с гинекологами, урологами, эндокринологами, то есть теми специалистами, которые этих женщин видят на первом этапе – в поликлиниках и женских консультациях. Такие обучающие семинары проводят, чтобы согласовать с врачами, как работать с пациенткой, если она пожаловалась, что у неё не наступает беременность.

И.В.: Потом по эмбриологии тоже пару семинаров у нас прошло таких. И в какой-то момент мы подумали: а что, если нам это объединить и сделать уже дня на 3, где будет и репродукция, и эмбриология, и что-то ещё (например, урология).

– Чем ваша конференция отличается от других форумов?

Ю.В.: Мы начинали наши семинары в клинике, но достаточно быстро решили сделать их независимыми, чтобы иметь возможность приглашать в качестве спикеров врачей из разных клиник, городов, стран. Первой и основной задачей конференции была попытка консолидировать ЭКОшный мир. Я объясню, что это значит. Мы называем себя репродуктологами, то есть врачами одной проблемы (бесплодие), проходим тематическое усовершенствование и так далее. И соответственно, занимаемся ВРТ (ЭКО, инсеминацией, и так далее). И этот мир многие годы был довольно разобщён, клиники конкурировали между собой довольно жёстко. Что я имею в виду? Почему-то так исторически сложилось, что ВРТ – это какая-то привилегированная медицинская зона, и у большинства репродуктологов «короны» появляются ещё до того момента, как они начинают работать. Это очень плохо отражалось на пациентах, потому что, побывав в клинике А, а затем в клинике Б, они получали практически в 100% случаев информацию о том, что те врачи всё сделали не так и эти тоже намудрили. И одна из задач, которую мы с Ильёй тогда поставили, сделать так, чтобы перезнакомить всех лично. Очень тяжело нападать на человека и говорить, что он непрофессионал, если ты его лично знаешь и мог с ним обсудить и прояснить какие-то моменты. А перезнакомив, совместно вырабатывать какие-то правильные алгоритмы, протоколы, маршруты пациентов, чтобы они действительно обсуждались и так далее. Это была первая задача. А вторая более серьёзная: попытаться противодействовать продажности медицины. Потому что на тот момент все наши практические конференции и конгрессы сопровождались участием фармкомпаний, привлекавших лекторов, которые получали гонорары. Наверное, вы присутствовали на таких огромных конференциях, где всё замечательно, а под конец вываливаются в докладе несколько рекламных слайдов про таблетку. Поэтому мы на первых годах существования наших семинаров вообще не привлекали фармкомпании, объясняя тем, что количество участников слишком маленькое. Когда меороприятие разрослось и всё-таки люди к нам пришли, был придуман, как мне кажется, совершенно замечательный формат их участия. У нас есть зал, где читаются лекции и представители фармкомпании, конечно, могут туда прийти, но только как слушатели, если им что-то интересно. И есть зал с выставкой. Вот, соответственно, их место там. То есть они могут там арендовать место, провести какой-то обучающий мастер-класс. И в конечном итоге вот это сотрудничество – одно из важнейших достижений. У нас участие в конференции для слушателей платное, и компании могут привезти какое-то количество зрителей – это входит в их спонсорский пакет наряду с местом на выставке.

И.В.: Мы идём на некоторый компромисс. Компания может провести свой сателлит в отдельном зале. В нашей программе его нет. На первой конференции была одна коммерческая лекция, и впечатление от всего дня испортилось напрочь. Мы тогда поняли, что так больше делать не будем.

Ю.В.: В конечном итоге это взаимовыгодно. Мы отвечаем за программу. У нас сроки достаточно чёткие, конференцию проводим 2 раза в год. Фармкомпании заранее получают от врачей просьбы забронировать для них место. То есть они заранее знают, какое количество людей повезут. В один момент к нам присоединились гинекологи, и у нас появилась ГИН-КАРМ. Начали участвовать юристы, и теперь есть ЮР-КАРМ. Однажды мы пригласили православных священников, муллу и раввина и обсуждали, как разные конфессии воспринимают проблему тела, души, гибели эмбрионов и так далее. То есть конференция обрастает разными специалистами, как говорится «по запросу».

Ребята придумали очень гибкую систему. Кому-то не нужно быть 3 дня, кто-то хочет послушать конкретную секцию, и так далее. Поэтому необязательно оплачивать этот безумный пакет с банкетом, фуршетом и прочим. Есть специальный тариф «Мне только посмотреть» для участия в одном дне конференции по выбору.

У нас докладчики не получают гонорар, но и мы с них не берём деньги за то, чтобы они лекции прочитали. Я помню парочку европейских конгрессов, где уровень лекций был совершенно ужасный, абсолютно школьный именно по той причине, что организаторы брали деньги с докладчиков, а им надо заполнить программу. Естественно, для устроителей конференции интересно получить большое количество докладчиков. У нас этот конфликт интересов исчерпан. То есть, если доктор хочет потешить собственное тщеславие, заработать денег и показать какой он умный, естественно, запросит гонорар, а его нет. И, соответственно, все прекрасно понимают, что мы не будем брать любой доклад просто потому, что доктор заплатит нам денег. Также каждый лектор у нас получает полный доступ к научной и культурной программе на все дни. Я такой модели больше не встречала.

И.В.: Нам просто хотелось нормально, по-честному поговорить,  Мы расскажем, что знаем, и вы расскажете, что знаете. У любого человека есть естественное желание узнать что-то у коллеги и поделиться своими знаниями. Но обычно, где это происходит? В кулуарах. А давайте это сделаем в зале. Это значит, что не может быть докладов по 10 минут и одной минуты на вопросы. Иначе зачем всё затевать? Пусть докладчик говорит столько, сколько ему нужно. А когда он закончит, тот, кто хочет, задаёт вопросы и комментирует, начинается фаза дискуссии, которую мы называем свободный микрофон. То есть у нас все задают вопросы докладчику и друг другу.

Существует два типа конференций или семинаров. Во-первых, когда есть интересант, который оплачивает мероприятие и получает новых потенциальных клиентов. В этом случае тоже могут быть очень хорошие доклады, компании даже привлекают мировых звёзд, которым хорошо платят – но конфликт интересов налицо, и отношение к таким конференциям должно быть a priori максимально осторожным. Второй вариант – крупные международные съезды, где платят деньги слушатели и докладчики. Например, конференция Американского общества репродуктивной медицины (ASRM) – эталонная в репродуктивном мире. Там очень много коротких докладов (по 10 минут), и ты должен готовить его максимально чётко, чтобы успеть уложиться в своё время. Там никому, естественно, не платят за выступления – ты сам сочтёшь за честь заплатить организационный взнос. Но для того, чтобы такая модель работала, надо быть ASRM.

Мы в каком-то смысле посередине. Во-первых, делаем так, чтобы привезти хороших лекторов. Это значит, что он не должен платить ничего: мы его доставляем, поселяем и выполняем его пожелания. Во-вторых, лекторам не может платить какая-то фарма, потому что тогда он будет рекламировать препараты. Почему докладчики высоко уровня соглашаются? Потому что хорошо к нам относятся и у нас всегда есть что послушать и пообсуждать. Многие спикеры едут, чтобы ознакомиться с докладами других спикеров, а те – этих. И главное – у нас можно не только послушать, но и пообсуждать. Здесь перебывало много людей – из Америки, Японии, Европы. Лет 7 назад к нам специально приехал глава израильского общества репродуктивной медицины, чтобы познакомиться с профессором из Японии, который у нас выступал. Всё построено на личных контактах. Вот приезжал из Нью-Йорка профессор. Он никогда в России не был, и, наверное, никогда больше не будет. Мы его поводили по Москве, отвезли в Питер. Понятно, что это какая-то форма привлечения. Учитывая, что его с комфортом привезли и увезли, ему просто интересно. Сейчас, конечно, никого не привезёшь, но на онлайн выступления соглашаются. На прошлом мКАРМ была целая сессия, 5 больших докладов из Соединённых Штатов и один из Канады. В этот раз – из Италии.

Ю.В.: Обычно вместе с конференциями идут 5 параллельных секций. И всегда, например, урологи, гинекологи или эмбриологи собирались каждый отдельно. Мы сделали так, чтобы в какой-то момент в основной программе был один зал. Эмбриологи слушают, соответственно, наши протоколы, какие осложнения случаются, управленческие проблемы и так далее. То есть у нас есть, конечно, ответвления, когда мы не придём к эмбриологам, потому что они с микроскопом сидят. А они к нам не войдут, потому что у нас рассматриваются какие-то миомы и обсуждается как их удалять. Но глобально основная программа так построена, чтобы и урологу, и генетику, даже юристу, и так далее было интересно. Это сделано специально, потому что диссонанс между, например, урологами и репродуктологами исторически тоже очень большой. Он до сих пор сохраняется, потому что у урологов одно видение мужского здоровья, а у репродуктологов и эмбриологов – другое. Урологи предъявляют такую претензию, что мы хватаем всё, что шевелится, и тут же делаем ЭКО. А мужчин можно полечить, и через 3-12 месяцев беременность наступит сама. На этот аргумент у нас всегда есть контраргумент, что с каждым порядочным мужчиной идёт рядом женщина. И, к сожалению, представительницы прекрасного пола часто приходят в таком возрасте, когда у нас нет времени ждать, пока урологи улучшат спермограмму и так далее. На нашей конференции один из репродуктологов предложил доклад: «Андролог как дополнительный метод контрацепции». Это, конечно, издёвка, но только с долей иронии. Иногда получается так долго лечить мужчину, что у женщины наступает менопауза. А у урологов есть вопросы к эмбриологам, которые говорят: «Дайте нам 3 сперматозоида, и мы сотворим мир». То есть у нас есть много чего такого, что является с каждой стороны как будто бы правдой, но в реальности может плохо отражаться на поведении пациентов, которые слышат разные точки зрения: тут кто кого переговорит, тот и победил.

Года 4 назад кто-то из участников предложил: «А давайте сделаем сессию «Сложные случаи», когда человек просто выйдет и расскажет свою конкретную историю, неудачную или, может быть, удачную. Коротенько. Все на него накинутся и будут обсуждать, правильно ли он поступил». А можно вообще выстроить доклад по типу квеста. То есть вот данные пациента. Докладчик спрашивает: «Что вы делаете?» Люди предлагают. Докладчик говорит: «А я сделал вот так, получилось то-то. Что дальше сделаете?»

– С какими этическими вопросами сталкивается репродуктолог?

Ю.В.: Один из этических вопросов – это использование донорских ооцитов у пациенток очень старшего репродуктивного, а порой даже уже не репродуктивного возраста. У нас, согласно Конституции РФ, женщина в любом возрасте имеет право стать мамой. Можно, в принципе, выносить беременность в 60 лет, и мы не можем ей отказать, если нет на то медицинских противопоказаний. Но во многих странах возраст для ВРТ законодательно ограничен. Хочешь ты или нет, жалко тебе женщину или нет, но после 50 лет ты ничего не можешь сделать. Но к нам же приходят разные люди. Например, женщина 51 года, у которой погибла вся семья или единственный сын. Я сейчас даже не про сегодняшние дни, всегда такое было. И ты понимаешь, что, в принципе, сам готов донировать яйцеклетки этой женщине, лишь бы помочь ей. Но, конечно, хотелось бы, чтобы ребёнок родился у той, которая успела бы его вырастить.

Психологи считают, что если женщина действительно хочет стать мамой, то происхождение ребёнка становится для неё менее значимым. Все разговоры о продлении рода, передаче генов и т.д. расцениваются психологами как незрелое родительство, как тщеславное желание передать себя (потому что я такая красивая или я такой умный). То есть, когда у неё красными неоновыми буквами горит «хочу стать мамой», то по большому счёту она именно хочет ей стать. Это может быть приёмный ребёнок, донорский, суррогатное материнство. На донорском материале беременности наступают гораздо быстрее, поэтому таких женщин немало на самом деле. Но поскольку законодательство нас никак не ограничивает, то по большому счёту, иногда бывает сложно найти причину, чтобы отказать такой пациентке. Это вот один из этических вопросов, которые в постоянном режиме у нас муссируются.

Другой вопрос – криоконсервация, когда получается слишком много эмбрионов. Что с этими эмбрионами делать? Мы не можем использовать их ни для каких опытов. Имеем право согласно закону их утилизировать, если пациент дал нам на это распоряжение, а права донировать уже нет. Остаётся только утилизация, против чего как раз церковь и возражает. Но эта проблема на самом деле решаемая: получаешь меньшее количество яйцеклеток, и, соответственно, нет такого количества эмбрионов, которое необходимо хранить. Или можно заморозить часть ооцитов, не оплодотворять все полученные. А вот с донорами у нас действительно проблемы. На самом деле, получить хорошего – это колоссальная удача. Мы подсчитали, какое количество доноров спермы и яйцеклеток у нас остаётся на дообследование и доходит до самой программы. Оказалось, не очень много, потому что половина «слетает» по здоровью, а другая – по анализам, и так далее. В общем, это достаточно дорогой процесс для клиники и небыстрый. Поэтому Илья знает, что как только у нас какой-нибудь донор выходит на пункцию, мы, врачи, сразу же бронируем клетки для своих пациентов.

– Чем примечательна нынешняя конференция?

Ю.В.: В этот раз в программе конференции большой блок по управлению в разных смыслах. Кто должен вообще управлять клиникой, процессами, кто идеальный владелец, как правильно рассчитывать зарплаты? Важно, чтобы в медицинском учреждении команда работала без обид друг на друга, понимая, кто что делает и что получает и так далее. Во-первых, речь о том, как удерживать персонал, потому что человек все равно всегда ищет, где лучше. Во многих клиниках процентная оплата труда, то есть сколько доктор сделал манипуляций, столько он и получил. Но в связи с этим возникает желание увеличить их количество, потому что от этого зависит зарплата. Как сделать так, чтобы этого не происходило? Или, например, есть другая модель, когда изначально фиксируется зарплата. Там появляются другие сложности. Зачем мне перерабатывать? Я начинаю раскидывать пациентов, отказывать и так далее. Когда углубляешься в эти процессы, понимаешь, что идеальной модели нет. Поэтому мы собрали разные мнения о том, как, кто и кого стимулирует, чтобы это было честно для пациента, чтобы не происходила продажа услуг, потому что доктору так выгодно. И как при этом не дать умереть бизнесу в текущих условиях. У нас есть очень хорошие врачи, которые при этом сами создали свои клиники. Но медучреждение также может возглавлять эмбриолог или менеджер без медицинского или биологического образования.

И.В.: Поиграем в игру «Капитан убит». Есть кто-то, кто создал клинику за счёт своих способностей, денег, харизмы. Что будет, если руководителя не станет? То есть насколько он вручную управляет? Научился ли он делегировать полномочия? Или вот ещё тема: врач-блогер. С одной стороны, замечательно, когда ты умеешь рассказать о себе и сделать так, чтобы люди пришли к хорошему специалисту. А с другой стороны, не получается ли, что ты в итоге больше работаешь языком, чем руками? И мы знаем прекрасные примеры, когда у человека громадные аудитории во всяких социальных сетях, но при этом он работает так себе. И наоборот. То есть вот тут опять какой-то баланс нужен.

Ещё одна замечательная тема – искусственный интеллект в управлении клиникой и на приёме врача. Cейчас любой пациент может какой-нибудь вопрос задать ИИ и получить такой ответ, будто его профессор консультирует. Иногда всё правильно, а иногда нет. И то же самое с управлением клиникой: можно использовать искусственный интеллект для автоматической проверки карт пациентов, для оптимизации каких-нибудь там процессов, чего угодно. Насколько это хорошо и правильно? Насколько нужно и, в то же время, опасно?

Ю.В.: В этот раз у нас большая секция про избыточный вес. Эта тема неисчерпаемая, поэтому там куча разных специалистов: эндокринологи, хирурги, диетологи и так далее. Ну и, конечно, репродуктологи – потому что нас их направление всё равно интересует. Гинекологи очень здорово попытались обсудить рубцы. Это тоже наша боль. То есть, когда матка оперирована, как оценить рубец, потому что, к сожалению, регламентирующие документы идут вразрез со знаниями по качеству. А это всё очень серьёзно в плане прогнозирования осложнений и возможности работы врача.

Очень часто тему секции предлагает кто-то из врачей. У нас чат огромный, там около тысячи репродуктологов, и вот у кого-то наболело, и он говорит: «Слушайте, давайте мы обсудим на следующей конференции такую-то проблему». И очень часто этот человек берёт на себя организацию секции. Например, на прошлой конференции делали заседание по демографии, пригласили профессора Василия Власова c докладом по доказательной медицине и демографа Алексея Ракшу.

И.В.:Генетическая сессия у нас всегда есть в разных формах. В этот раз фактически не было преимплантационного генетического тестирования (ПГТ). Но зато прозвучали доклады про генную терапию, редактирование генома. Даёт ли какие-то новые данные секвенирование генома? Ведь всем же хочется прийти в генетическую лабораторию, сдать свою кровь и услышать: «У тебя риск такой-то болезни с такой-то вероятностью». Но ведь это миф. То есть генетическая лаборатория может наговорить чего угодно, но это будет из серии «Гадание на кофейной гуще». Безусловно, есть абсолютно доказанные вещи, например, моногенные заболевания или хромосомные аномалии в классической генетике. А в большинстве других случаев там уже ерунда.

Ю.В.: Или вот ещё пример такого рода мифов и ерунды – разговоры про всякую совместимость или несовместимость: «Мы с мужем, может быть, не совместимы, поэтому забеременеть не получается». Пациенты чего только не придумывают, потому что хочется объяснить свою невозможность забеременеть какой-то редкой, эксклюзивной ситуацией. У бесплодия есть, мне кажется, какая-то схожесть с онкологическими заболеваниями. Мы же не знаем по какой причине возникает опухоль, но это не значит, что не надо её лечить. Так и здесь. Собственно, бесплодие – это констатация факта. Если по-честному, то примерно треть пациентов не получают достойного диагноза причин ненаступления беременности. Как часто, к сожалению, говорят на местах гинекологи: «Вы вообще здоровы, всё у вас хорошо, идите и беременейте». И женщины пытаются это сделать много лет, и в 50 – приходят к нам. Поэтому неполучение информации о том, почему мы не беременеем не является показанием к тому, чтобы не лечить пациентов.

У нас в этот раз прошла сессия по ВРТ по ОМС. Кстати, первый раз мы решили её сделать, потому что это очень наболевшая тема. В каждом регионе ФОМС по-своему трактует, как нужно заполнять карты, как вообще нужно вести пациентов – и требует своё, и по-своему штрафует. И юристы в этот раз стали участниками, они как раз говорили про цифровизацию, потому что мы несём ответственность за всё, что мы пишем в мессенджерах для пациентов. То есть скрины наших сообщений являются аргументами в судах. Поэтому важно было рассказать о практике в рассмотрении таких дел. Почему такая вообще шумиха по поводу ВРТ? Потому что к нам приходит 2 человека, а в результате лечения появляется третий. Вот тут как раз возникают все коллизии: и законодательные, и биомедицинские. Здесь очень много серых зон: и наследственные дела, и посмертная фертилизация. По большому счёту ВРТ не могут быть использованы для этих программ. То есть, когда человек погиб, проблема бесплодия исчезает. А у нас в законе чёрным по белому написано, что ВРТ – это метод лечения бесплодия. То есть, получается, что часто решения судов заставляют врачей нарушать правопорядок. И если что-то пойдёт не так, дальше только судебная практика: суд тебя либо спасёт, либо «закопает». И таких тем очень много. Например, онкофертильность, когда установлено онкологическое заболевание, и пациенты перед химиотерапией проходят криоконсервацию спермы или яйцеклеток. Это же тоже не лечение бесплодия. Поэтому, собственно, все репродуктологи ходят под топором закона в случае, если, например, какое-то осложнение возникло у пациентки. Наверно, было бы логичным сформулировать применение ВРТ не только для преодоления бесплодия, а и с другими целями.

– Каков уровень ВРТ в России по сравнению с другими развитыми странами?

И.В.: С радостью отвечаю, что не отстаёт. В этом смысле удачно сложились обстоятельства. Во-первых, для ЭКО не нужно космических кораблей: оборудование и необходимые условия доступны. Во-вторых, в эту область пришло много образованных людей. Так получилось, что в науке в России сложновато заработать деньги, поэтому учёные многие пошли сюда и привнесли то лучшее, что было. Средний уровень образования эмбриологов в России значительно выше, чем во многих других странах. И при этом у нас хорошее законодательство по ЭКО. Есть страны, где нельзя использовать донорские яйцеклетки, где запрещены суррогатное материнство и селекция эмбрионов. Например, в Германии и Австрии долгое время нельзя было проводить генетическую селекцию. А значит, ты должен переносить эмбрионы, из которых в итоге на свет может появиться ребёнок с Синдром Дауна? Ну, это же неправильно.

Ю.В.: Было много иностранных пациентов, которые ехали к нам не только на программы, которые были у них запрещены, а в том числе и потому, что соотношение цены и качества здесь гораздо лучше. И у нас в своё время сформировались фан-клубы в Голландии, Сербии, во Франции, и так далее. То есть, в общем, 20% нашего приёма было на иностранном языке. Сейчас всё это, естественно, в прошлом. Но тем не менее онлайн-консультаций у нас до сих пор осталось достаточно много.

– Как вы относитесь к репродуктивной диспансеризации?

Ю.В.: У меня двойственное чувство. С одной стороны, репродукция – это очень интимная, стигматизирующая зона. То есть если всех обязать в 25 или в 30 лет проходить диспансеризацию, едва ли появится желание это делать. Но я вижу другое решение проблемы. У Ильи есть прекрасная лекция «Как размножается человек». Пациенты после приёма нам часто говорят: «Почему мы этого не знали раньше?». Мы ходили в школу, рассказывали про менструальный цикл, про гигиену, про контрацепцию и так далее. Сейчас же всё это как бы не работает. Нет элементарной информации, что у женщин есть всего лишь 15 лет (с 20 до 35 лет), чтобы они рожали столько детей, сколько хотели. Ни у кого нет в голове понимания того, что если тебе 40 лет, то ты будешь беременеть хуже. Женщины в принципе в основном готовы беременеть и рожать. Они не заводят детей по совершенно понятным причинам: нет жилья, нет отношений, нет понимания, хватит у тебя денег и так далее. Поэтому, мне кажется, проблема чайлд-фри преувеличена. А по мужчинам так вообще. Вас к урологам не загонишь, если у вас ничего не болит. Мы всё-таки ходим раз в год к гинекологу, а как заставить мужчину ежегодно ходить к урологу? Поэтому какой-то гипотетический репродуктивный чек-ап для мужчин вообще очень сложно придумать, честно говоря. Поэтому, только просвещение.

Есть хорошая поговорка: «Пока правда встаёт с постели, ложь успевает обойти полмира». Никто не заставит женщину рожать тогда, когда она не хочет. Я пару раз давала блогерам интервью по заморозке яйцеклеток. Когда читаешь отклики, то понимаешь, что ты в глазах большинства людей являешься каким-то мерзким продажником, который хочет здоровых женщин загнать и сделать им ненужную манипуляцию. Понятно, что мы сами в этом, наверное, в какой-то степени виноваты. Недоверие к врачам может быть объяснено объективными причинами. Когда мы рассказывали в регионах про онкофертильность, про заморозку яйцеклеток и спермы перед химиотерапией, всегда выступали в паре. Первый доклад читал онколог, то есть вообще незаинтересованный человек. Он просто давал ту информацию, которая есть в клинических руководствах, в гайдах, что наше лечение никак не ухудшает прогноз по выживаемости, рецидивности и так далее. А я рассказывала, как это происходит, сколько времени нужно, чтобы онкологи могли ориентировать пациентов. КПД этого действия было минимальным, за исключением Санкт-Петербурга, где есть сильная команда онкологов, которые сами вышли на контакт с репродуктологами и создали систему. Но это капля в море. Например, рак молочной железы – распространённая болезнь молодых женщин. После химиотерапии выживаемость хорошая, но женщины в 35–40 лет, вылечившись от этого заболевания, лишены материнства, если не была проведена криоконсервация ооцитов до проведения гонадотоксичного лечения.

В головах чиновников половое просвещение почему-то отождествляется с сексуальным развращением, хотя на самом деле это же можно облечь в совершенно нормальные рамки. Очень важно именно молодых, вступающих в половую жизнь людей информировать о вопросах гигиены, физиологии, контрацепции и т.д. Когда мы все это рассказываем на приёме пациентке, мы уже опоздали. Поэтому организовать такую работу было бы гораздо лучше и дешевле, чем все репродуктивные чек-апы.

И.В.: В какой-то момент мы удивились тому, что лекции, которые мы читаем пациентам и врачам, одинаковые. Мы читали терапевтам, и оказалось, что им надо преподносить материал также, как пациентам и почти также, как детям. Я, кроме того, что работаю в клинике, ещё преподаю биологам в МГУ. Иногда просят в школу прийти. И вот оказывается, что школьникам рассказывать можно сложнее, чем взрослым людям. Учащиеся хотят знаний, а взрослые уже сформировали своё мнение, причём врачи и пациенты в этом смысле почти не отличаются. Рассказывать, как размножается человек, им нужно примерно одними словами.

На снимке: Ю.Вознесенская-Твёрдая и И.Володяев.